Синее безумие

Его поволокли по стерильным коридорам, залитым ярким, безжалостным светом. Он упирался, цеплялся каблуками за стыки плиток. Но санитары, молчаливые и непробиваемые, тащили его без усилий. Двери процедурного кабинета №3 распахнулись, обнажив кушетку с кожаными ремнями и металлическую тележку с аппаратом, от которого отходили провода с маленькими электродами. Его бросили на кушетку. Ремни с лязгом застегнулись на запястьях, груди, лодыжках. Он был обездвижен, как бабочка на булавке. Когда в рот вставляли специальный кляп, медбрата он все-таки укусил. Рубинштейн вошел последним, неспешно надевая перчатки. — Начинаем, — сказал он просто, и это прозвучало страшнее любой угрозы. Первый разряд пришел без предупреждения. Мир взорвался белой, абсолютной болью. Это не было похоже ни на что. Ни на удар, ни на ожог. Будто его собственное существо, его сознание, его нервная система были вывернуты наизнанку одним гигантским спазмом. Каждая клетка тела кричала, сгорая изнутри. Он не мог дышать, не мог думать. Существовала только боль. Воскресенский отключился. Очнулся от запаха паленых волос и странного, металлического привкуса во рту. Тело было чужим, разбитым, мышцы тряслись мелкой, неконтролируемой дрожью. В ушах звенело. Сквозь шум в ушах пробился спокойный голос Рубинштейна: —Твоя карьера наемника окончена. «Нет! — попытался крикнуть Шура, но губы лишь беззвучно задергались. — Я солдат! Я…» Второй разряд. Агония повторилась. Кости, казалось, превращались в стекло и трескались. Он услышал собственный хрип, вырвавшийся из груди. Сознание опять затуманилось, уходя от невыносимого ужаса. Возвращение было медленным и мучительным. Он лежал, всхлипывая, слюна текла по щеке. Он не мог это контролировать. Ненавистный голос, будто из-под воды: —Ты больше не солдат. «Я… кто?» — пронеслось в голове. Имя? Звание? Все спуталось, поплыло, как чернила в воде. Третий разряд. Боль стала ожидаемой. От этого было только страшнее. Тело выгибалось в немой судороге, ремни впивались в кожу. Внутри все перемалывалось в мелкую, безвольную пыль. Исчезала ярость. Таяла воля. Оставался только животный страх смерти. — Ты не будешь применять физическую силу к персоналу клиники, — констатировал Рубинштейн, глядя на показания прибора. Четвертый разряд. Шура уже не терял сознания. Он проваливался в какой-то другой режим существования, где боль была единственной реальностью. Он больше не был Шурой. Он был болью. Скрюченными пальцами. Слезами, которые текли по щекам. — Ты подчиняешься режиму клиники. «Да… — отозвалось что-то внутри. — Что угодно… только не…» Пятый, шестой, седьмой… Он сбился со счету. Между вспышками агонии он ловил фразы, и они вбивались в его разум, становясь единственной истиной. — Это для твоего же блага. Тебе необходимо лечение. В перерыве между конвульсиями он пытался вспомнить лицо Волкова или Дракона. Вместо них возникало лишь искаженное маской боли собственное отражение в полированном корпусе аппарата. Когда все закончилось, ремни расстегнули. Он не двинулся. Лежал и смотрел в потолок пустыми, влажными глазами. Тело было тряпичной куклой, разум — чистым, выжженным полем. Рубинштейн положил руку ему на лоб. Прикосновение было холодным. —Вот и хорошо. Борьба окончена. Шура дернул головой в знак согласия. Его карьера наемника была окончена. Он больше не солдат. Он больше не будет применять силу к персоналу клиники. Он будет подчиняться. Потому что это — для его же блага. Ведь ему необходимо лечение. — Душ. Переодеть, и в палату, — распорядился Рубинштейн. Небрежным жестом взъерошил прилипшие ко лбу волосы пациента и брезгливо поджал губы. — И убрать это синее безумие. Шуре было безразлично. Он был пуст. И в этой пустоте наконец-то не было боли.