Синее безумие

На этот раз сначала были лишь физические ощущения: невыносимая тяжесть в конечностях, будто тело залили свинцом; сухость во рту, похожая на комок ваты. «Где... я...» — промелькнула первая мысль, но она тут же потерялась, не найдя ответа. Вместо нее в голове всплыли обрывки: зеленые пятна листвы, ощущение прохлады на коже, чей-то смех... или может это плакал ребенок? Он не мог понять. Мысли текли, как густой, мутный сироп, намертво прилипая к стенкам черепа бесформенными сгустками. Сквозь этот хаос пробился голос, будто доносившийся из-под толщи воды. —Шура... Ты меня слышишь? Голос был важен. Шура попытался за него ухватиться. «Знакомый... Кто?... Док... доктор... Ру... ру...» Имя не складывалось. Он почувствовал прикосновение к руке — прохладные пальцы. Это было реально. Это было снаружи, а не в его расплывчатом мире. — Шура, открой глаза. Посмотри на меня. Рубинштейн стоял над койкой, глядя на бывшего бойца. Того, кто еще недавно с яростью вдавливал ему в висок рацию. Того, чьи мышцы были налиты силой, а воля закалена в горячих точках. Назначенные препараты оказывали нужное действие. Сейчас этот человек был слабее ребенка. Его могучее тело было беспомощным мешком с костями, а острый ум теперь не мог отличить сна от реальности. К сильным рукам тянулась система капельницы. Катетер в вену зафиксирован пластырем. В таком виде руки бывшего бойца вызывали не страх, а жалость. На губах Рубинштейна играла тонкая, почти незаметная улыбка. В его глазах светилось леденящее чувство абсолютного превосходства. Он мог бы сделать с этим человеком что угодно. Сейчас, в эту секунду. И никто, даже сам Шура, не смог бы ему помешать. Шура услышал приказ, который нужно выполнить – открыть глаза. Мозг послал сигнал, но веки не слушались. Они слиплись, были тяжелыми, как заброшенные старые ставни. После мучительной паузы одно веко дрогнуло и приподнялось, открыв узкую щель. Свет ударил в зрачок ослепительной болью. Он увидел размытое темное пятно над собой, и в нем — две яркие точки. «Очки... Звезды... Нет, доктор...» — Вот и хорошо. Как самочувствие? Ответь. «Самочувствие...» Шура попытался найти в себе ответ, но не понял даже вопроса. Слово «самочувствие» показалось ему слишком длинным и сложным. —Теп...ло... — его голос прозвучал хрипло и незнакомо. — Или... нет... Тра...ва... зеленая... Он говорил то, что видел в своих обрывчатых видениях. Рубинштейн слушал этот бред с наслаждением. Ему нравилась эта власть — не только над телом, но и над разумом. Задавать вопросы и получать в ответ чепуху, наблюдать, как некогда грозное оружие превратилось в беспомощного младенца. —Голова не болит? — настаивал Рубинштейн, просто чтобы продлить это унижение. «Голова...» Шура попытался прислушаться. В черепе гудело, как в пустой раковине, но это был не шум, а... цвет. Как апельсин. Громкий и ... название цвета тоже забыл. —Апел... — прошептал он, смотря в пустоту. — Громко... за стеной... Пациент с трудом повернул голову, и мир медленно, как на карусели, поплыл за ним. Рубинштейн протянул руку и коснулся пальцами его шеи. Там, где проходила сонная артерия. Где можно было бы сжать, и всё закончится. Он чувствовал под пальцами слабый, но ровный пульс. Жизнь, которая полностью принадлежала ему. Шура не вздрогнул. Напротив, уголки рта чуть растянулись в сонную улыбку. Ему было приятно это прохладное, уверенное прикосновение. Единственная ниточка, связывающая его с реальностью, и эта ниточка была в руках у его тюремщика. —Что тебе снилось? — продолжил свой допрос Рубинштейн, не убирая руки с его шеи. Картинки замелькали быстрее, смешиваясь. Лицо матери... Взрыв на улице... Теплая река, в которой плавали рыбки-таблетки... —Мама... плачет... — выдавил Шура, и его голос дрогнул. — И... рация... тонет... в супе... Все пузыри... Мыльные... Его веки снова сомкнулись. Он слышал, как Рубинштейн что-то пишет. Звук ручки был оглушительным, как удар молотка по стеклу. Каждый щелчок отзывался болью в висках. —Хочешь пить? — донесся очередной вопрос. Доктор получал садистское удовольствие, вытягивая из этого полубессознательного тела жалкие, нелепые ответы. «Пить...» Да. Глоток. Один глоток, чтобы смыть этот ватный комок из горла. Шура попытался кивнуть, но голова только судорожно дернулась. Он почувствовал, как его приподнимают, к губам подносят что-то прохладное. Сделал глоток, и вода показалась ему густой, как кисель, с металлическим привкусом. Доктор что-то еще говорил, но слова уже не имели смысла. Они рассыпались на отдельные звуки и смешивались с гулом в ушах и апельсиновым цветом в голове. Сознание снова понесло в сторону — туда, где плачущая мама ловит в супе тонущую рацию. «Доктор... здесь... — пронеслась последняя, едва связная мысль. — Значит... рыбок... нужно кормить...» И он снова провалился в бездну, где не было ни вопросов, ни боли, ни страха, только тяжелое, бесформенное ничто, полное обрывков чужих жизней и его собственных снов. А Рубинштейн еще несколько секунд стоял над ним, наслаждаясь картиной полного своего триумфа, прежде чем развернуться и бесшумно выйти из палаты. *** Когда Шуру перевели из палаты интенсивной терапии в обычную, состав капельниц изменился. Это позволило пациенту частично прийти в себя. Но время потеряло для него форму, распавшись на циклы: подъем, укол, завтрак, процедуры, обед, укол, тихий час, ужин, укол, отбой. Шура покорно двигался по этому кругу. Ощущения от новых препаратов были странными. Это не был сон и не была ясность. Мир вокруг потерял резкость, краски потускнели, звуки доносились глухо. Любые резкие эмоции — вспышка страха, искра воспоминания — наталкивались на химический барьер и гасли, не успев разгореться, оставляя после себя лишь легкую тошноту и сонливость. Его «Я» находилось где-то глубоко внутри, замурованное в слоях седативных средств, и не имело сил даже на панику. Он смотрел на свои руки — руки, которые еще несколько дней назад могли убивать, — и не чувствовал с ними связи. Они просто выполняли команды: взять ложку, поднести ко рту, положить на место. Иногда рука привычным жестом тянулась откинуть челку, но нащупывала только обритый череп. Это тоже не вызывало эмоций. К нему постепенно возвращалась способность мыслить обрывками, но мысли были плоскими, лишенными энергии. Воспоминания о прошлом возникали, как чужие картинки из плохо снятого фильма, не отдаваясь ни тоской, ни гневом. Фраза «Твоя карьера наемника окончена» стала констатацией факта, такого же очевидного, как то, что стены палаты выкрашены в зеленый цвет. Он начал привыкать к контролю. К тому, что распорядок его дня определяет кто-то другой. Что решение, когда ему есть, спать или даже идти в туалет, принимается не им. Сначала это вызывало глухое раздражение. Но потом он обнаружил в этом неожиданный плюс. Не нужно было больше выбирать, бороться, нести ответственность. Можно было просто плыть по течению. Воля, которую годами оттачивали до остроты бритвы, была притуплена током и химией. Его мир сузился до размеров клиники. Важным событием дня стало не выполнение боевой задачи, а приход медсестры с новым журналом в палату или кусок шоколада к творогу на полдник. Он начал узнавать в лицо санитаров, и их односложные команды: «Повернись», «Открой рот», стали для него не унижением, а частью привычного, предсказуемого и потому безопасного ритуала. Рубинштейн навещал его каждый день. То, что именно он отдал приказ бить Шуру током, и даже сам участвовал в этом, больше не вызывало у Воскресенского злости. Доктор был хозяином клиники, он имел право отдавать приказы. Шура нарушил правила больницы, но Рубинштейн предлагал ему вернуться в палату по-хорошему. Шура отказался, так что, наверное электрошок он заслужил. Приходы доктора были короткими. Он не задавал больше провокационных вопросов, не вел допросов. Он просто спрашивал: «Как самочувствие?», «Спишь хорошо?», иногда поправлял ему одеяло. И Шура отвечал односложно: «Нормально», «Спасибо». Рука доктора на его плече или на лбу больше не вызывала ярости. Она была знаком стабильности. Единственной точкой опоры в этом размытом мире. Рубинштейн уходил довольным, а это значило, что в ближайшее время током бить не будут. Доволен был и Шура. Он ловил себя на том, что ждет этих визитов. Однажды утром, после укола, медсестра забыла закрыть дверь палаты на замок. Шура лежал и смотрел на открытую дверь, на полоску света из коридора. Раньше это зрелище заставило бы его сердце бешено колотиться, мозг — лихорадочно искать возможности побега. Сейчас он просто лежал и смотрел. Ни одна мышца не дрогнула. Не возникло ни малейшего импульса подойти, посмотреть, сделать шаг к свободе. Он наблюдал за дверью с тихим, почти научным интересом, пока санитар не прошел мимо и не захлопнул ее, щелкнув замком. И Шура не почувствовал ничего. Ни разочарования, ни злости. Лишь легкое, почти незаметное чувство облегчения. Дверь закрылась. Мир снова стал предсказуемым, цельным и безопасным. Не нужно было никуда идти. Не нужно было ничего решать. Он перевернулся на бок, устроился поудобнее и закрыл глаза, ожидая звонка на обед. Борьба действительно была окончена. Он был дома.