Привилегия

Единственный человек, с которым Аказа может поделиться первыми достижениями, — это Доума. К сожалению, так вышло. Не то чтобы он хотел. Просто за рёбрами всё ещё что-то трепыхается, и с каждым днём всё сильнее. Аказа — ледяная скала, так он думает. Ему не до всех этих соплей и романтики, да и в целом, ни о какой романтике речь и быть не может, просто… просто когда он смотрит на Томиоку, думает о Томиоке… …в голову лезет всякая хрень. С девушками оно как-то проще. Ты либо хочешь её, либо нет. Ладно, он уже принял тот факт, что считает Гию горячим. До одури привлекательным с этими его невозможными глазами-айсбергами и суровым взглядом. Ну, объективно. Уверен, что остальные думают точно так же, просто не признаются. Но Гию не просто хочется. Он умный, интересный, тоже помешан на спорте. Блядски загадочный, что вымораживает до ужаса, но оттого ещё более интересно. С этим парнем хочется проводить время — за пределами школьного стадиона или спортзала. Хочется слушать его мелодичный, красивый голос, хочется как-нибудь потрогать его волосы, чтобы убедиться, что они такие же мягкие, как Аказа и представляет. А ещё он поймал себя на мысли, что ни разу не слышал, как Гию смеётся, и теперь ему просто жизненно необходимо выяснить, какой у Томиоки смех. Его имя засело на подкорке, и как его оттуда вытравить, Аказа не знает. В голове набатом звучит Гию…Гию…Гию… И этот факт пугает Аказу до чёртиков. А тут ещё Доума, присаживающийся на уши после каждой тренировки. — Итак, когда ты планируешь с ним переспать? — спрашивает он, пока они вдвоём бесцельно таскаются по городу в пятницу вечером. Аказа уже даже не бесится. Просто ну, это же Доума, он такой. Ладно, не всегда, конечно, получается не беситься, но он пытается, честное слово. — Напряги свои полторы извилины и вспомни, что я сказал тебе полчаса назад, — огрызается Аказа, прикуривая сигарету. На улице по-осеннему холодно, и время для прогулки они выбрали явно не самое лучшее, но находиться дома в последнее время стало совсем невыносимо. Дома Аказу сжирают изнутри собственные мысли, которые в порядок привести всё никак не выходит. И вся эта ситуация поначалу его жутко веселила, но с каждым флешбэком, с каждым вытащенным из памяти клочком, с каждым фрагментом с участием Гию в его голове начинает твориться полнейший хаос. Он уже даже не верит в то, что Томиока реален. Его воображение делает этого парня настолько идеальным, что Аказа невольно задаётся вопросом а действительно ли Гию есть? Ходит по этой огромной земле где-то рядом с ним, сверкает своими кристальными глазами, дарит кому-то улыбки. К последнему пункту вопросы, конечно, но Аказа уверен, что когда-нибудь Гию будет улыбаться только для него. И думая об этом, он каждый раз хочет швырнуть себя об стену, потому что ну, какого хрена он вообще таким слюнтяем сделался, вот почему. Доуму тоже хочется швырнуть об стену, потому что бесконечное количество вопросов про Томиоку его уже окончательно доконало. — Полчаса назад ты нагло соврал мне о том, что не хочешь его, — сказал Доума, отпивая газировку из банки. Он остановился и посмотрел на Аказу, почёсывая затылок, — а мы вообще допускаем вариант, что его не интересуют парни? Как-то я об этом не подумал. — Нет. — Точно, чувак. Вот это я понимаю, — Доума широко улыбнулся и дружески похлопал его по плечу, — уверен, он уже тебя хочет. Просто идиот, подумал Аказа, но мысленно был ему благодарен. Придурок был невыносимым девяносто процентов времени, но где-то внутри он к Доуме уже прикипел. Друг всё-таки. Ну, какой-никакой. — Эм, — начал Доума, когда они завернули за угол какого-то здания, — ты уверен, что нам в эту сторону? Аказа повернул голову. В переулке, в который они свернули минутой ранее, собралась компания каких-то парней. Не особенно трезвых, судя по доносившимся голосам. Аказа насчитал шестерых. Напротив них стоял ещё один человек. И эту черноволосую макушку не узнать было невозможно. Какого чёрта. Томиока стоял в расслабленной позе, засунув руки в карманы куртки и что-то говорил ублюдкам, как уже мысленно обозвал их Аказа. В том, что это именно ублюдки, сомнений не было, потому что опять же. Какого чёрта. Чтобы не понять, что назревает драка, нужно быть полнейшим идиотом. И когда Аказа видит, что против Томиоки собираются махать кулаками шесть пьяных рыл, его кулаки сжимаются против воли. Потому что никто. Блядь, никто. Не имеет права. На этом красивом лице синяки оставлять. — Раскидаем их? — спрашивает Доума, тоже разглядев Томиоку среди прочих. Он опускает банку на асфальт и расстёгивает куртку. — Я сам, — бросает Аказа в его сторону. Взгляд всё ещё направлен на толпу утырков, которых хочется затолкать в ближайший мусорный бак. Сказать, что Аказа зол, было бы преуменьшением века. Он не просто зол. Он в ёбаной ярости. Он издалека может разглядеть, каким противным, хищным взглядом ублюдки смотрят на Гию, и кулаки сжимаются ещё сильнее. И Аказа в этот момент — до пляшущих кругов перед глазами, до красных отметин на ладонях. — Как скажешь, рыцарь, — отвечает Доума с усмешкой, — иди, спасай свою принцессу. Он отходит на шаг назад, но Аказа знает, что он не уйдёт. Если они окажутся в заднице, Доума бросится помогать, и глазом не моргнув. В этом сомнений нет. То, что происходит дальше, Аказу не то чтобы удивляет, но завораживает. Он не успевает сделать и шагу в сторону пьяной толпы, как один из ублюдков кидается на Томиоку и сразу падает на асфальт, получив мощный удар по челюсти. Следом за ним бросаются остальные, но Гию ловкий и быстрый, он прекрасно знает, куда бить, чтобы они начали сгибаться пополам один за другим. И Аказа знает, что он хорош. Тупо из-за того, что это Гию Томиока, чтоб его. Который успевает уложить практически всех ещё до того, как Аказа успевает подбежать. Меньшего Аказа от него и не ожидал, но он бы с превеликим удовольствием сам надавал по щам этим козлам. Аказа успевает уложить лишь одного, последнего. Высокий, но болезненно  бледный парень, с виду их ровесник, достаёт из кармана складной нож и направляет его на Гию. Аказа реагирует моментально. Внутри пожаром полыхает желание закатать ублюдка в асфальт. Аказа впечатывает его в кирпичную стену и бьёт, бьёт, бьёт до тех пор, пока подонок не начинает захлёбываться собственной кровью. Он уже сползает вниз, но Аказа держит его за ворот куртки, не желая отпускать, и одному богу известно, чем бы это обернулось, если бы Гию сам его не остановил. — Достаточно, — говорит он хрипло и с небольшой отдышкой. Он дотрагивается до плеча Аказы, останавливая, тянет назад. Аказа отпускает парня, поворачивает голову к Гию. Его радужки затуманены. Янтарные глаза, подсвеченные отблеском уличного фонаря, сейчас кажутся почти что красными. Внутри кипит такая злоба, что он оскаливается, в ушах непонятный шум, на костяшках блестит чужая кровь, густая и противная. Он брезгливо морщится. Этот чёртов самоубийца хотел кинуться на Гию с ножом. Аказе невыносимо хочется его добить. Он не хочет, чтобы такие люди ходили по земле рядом с Гию. Он пытается проморгаться, вытирает окровавленный кулак об джинсы. Гию стоит напротив, всё ещё держа его за плечо. Двое утырков уже уползли подальше, остальные практически безжизненными телами валяются на земле. — Пойдём, — говорит Томиока, кивая в сторону Доумы, которого уже успел заметить издалека. Аказа ещё раз оглядывается на бледного парня, откашливающего кровь, и следует за Гию. Может быть, в следующей жизни Аказа найдёт его и убьёт. — Подождите! — раздаётся тонкий голос позади. Из-за угла появляется молодая девушка. Её блузка надорвана, макияж размазан по лицу. Она подходит к Гию и берёт его руки в свои, — спасибо тебе. Вам обоим спасибо. Аказа отмечает про себя, что она очень хрупкая. У неё красивый, нежный голос, хоть и надломленный дрожью из-за слёз. Кожа светлая, волосы тёмные, с фиолетовым отливом на кончиках. Красивая, думает он. Но недостаточно. — Я же сказал тебе уходить, — говорит Гию немного раздражённо, но не грубо. Заглядывает в глаза и поправляет её сползшую на плечо белую блузку. — За мной скоро приедут. Не стоит переживать. Но я хотела поблагодарить тебя, — она мягко улыбается, вытаскивает из своей крошечной сумочки салфетки и протягивает обоим парням, — ты, наверное, не помнишь меня, но мы с одного факультета. Меня зовут Шинобу. — Гию Томиока. — Да, — отвечает девушка, — я знаю. Увидимся, Гию. Она машет им рукой на прощание и уходит. Томиока смотрит на Аказу ничего не выражающим взглядом. — Объяснишь? — спрашивает Аказа, небрежно обтирая руки салфетками. Дерьмовая ситуация, дерьмовое настроение. Хочется свалить подальше отсюда, а перед этим прихватить с собой Томиоку. Ещё, желательно, бутылку виски. — Лучше ты объясни, как оказался здесь, — отвечает Гию, поворачивая голову, — кажется, друг тебя не дождался. Место, на котором Доума стоял две минуты назад, пустело. Аказа рассмеялся. Я должен быть благодарен тебе, что оставил нас наедине, придурок? Хер тебе в рот, а не благодарность. — Я что-то смешное сказал? — продолжает Томиока. — Нет, — говорит Аказа, отсмеявшись, — ты чёртов самоубийца. Шестеро на одного. Настолько веришь в свои силы? Он смотрит Гию в глаза серьёзно и с укором. В синеве его радужек слабо плещется что-то, напоминающее усталость. До ужаса хочется сломать ему нос за такую глупость, но Аказа не может. Нос красивый, будет слишком жаль его ломать. Гию пропускает его реплику мимо ушей. Он хмурится и, наконец, направляется к выходу из проклятого переулка. Аказа следует за ним. Они доходят до какого-то парка в полной тишине и устало садятся на ближайшую скамью. — И всё-таки, — начинает Аказа, прикуривая сигарету. Он смотрит в темноту вечернего неба и наслаждается порывами прохладного ветра, холодящего кожу. На куртку начинают падать мелкие дождевые капли, — это было рискованно. У одного из этих ублюдков был нож. Он поворачивает голову к Гию, взгляд выразительный и внимательный. Томиока уставший, его волосы растрёпанные и влажные от дождя, усиливающегося с каждой минутой. На руках сбитые костяшки, на лице ни царапины. Кожа привычно бледная, взгляд отрешённый. До ужаса красивая сволочь, и Аказа готов мысленно повторять это миллион раз. Он смотрит на него заворожённо, улавливая подрагивание каждой ресницы. Томиока ерошит волосы на своей голове, стряхивая холодные капли и накидывает капюшон на затылок. — Но ты же ему помешал, — отрезает он, подставляя ладони под дождь. Его губы трогает едва заметная улыбка, — спасибо. Аказе кажется, что он падает. Падает в непроглядную бездну синих глаз, падает с этой планеты, погребаемый под слоем дождевой воды и этой чёртовой улыбки. Он готов перебить каждую местную сволочь, если после этого Томиока будет ему улыбаться. Аказа думает, что съехал с катушек. И он вдруг понимает, что ему так чертовски сильно хочется услышать своё имя, произнесённое его губами. Ну, то самое имя. И это осознание, осознание того, что Томиока похоже, и правда, грёбаное исключение из всех его дурацких правил, бьёт по нему так сильно, что хочется растечься бесполезной лужей прямо на этой самой скамейке. Аказа понимает, что он окончательно и бесповоротно от Томиоки поплыл. А Гию вдруг щёлкает пальцами у него перед лицом, возвращая в реальность, и Аказа мысленно молится всем богам и демонам, чтобы Томиока не смог прочитать ничего в его глазах. — Просто завязывай с рыцарством и не лезь ко всяким отморозкам в одиночку, — отмахивается Аказа, отворачиваясь. Гию поднимается со скамьи, привычно пряча руки от холода в карманах куртки, подходит почти вплотную, смотря на него снизу вверх. Совсем легко задевает кроссовок Аказы своим, заставляя посмотреть на себя. — Даже к тебе? — спрашивает Томиока, наклоняя голову и усмехаясь, но нет в этой усмешке ничего язвительного и едкого. Он скорее просто… веселится? Придурку весело, думает Аказа. Пока его тут на куски разрывает от осознания собственной ненормальности, весело ему, видите ли. Аказа на вопрос только фыркает и продолжает рассматривать небо, смахивая капли дождя с мокрого лба. — Я понял тебя, Хакуджи. Не сиди тут долго, — последнее, что бросает Гию, прежде чем развернуться и уйти из парка. Аказа бесится, потому что придурок взял за привычку называть его имя и уходить. Аказа снова куда-то падает, но не от злости, а от нежности, затапливающей грудную клетку. Аказа задаётся вопросом, что за чертовщина с ним творится, но не уверен, что хочет знать ответ. *** В понедельник в перерыве между парами он видит, как к Томиоке подходит та самая девушка из переулка и вручает ему коробку с печеньем. Которую Гию благодарно принимает. И этот факт отдаётся за рёбрами чем-то болезненным и неправильным. Аказа решает задвинуть это дурацкое чувство подальше, но как итог — сплошь нервы и раздражение. *** Во вторник эти самые нервы сдают окончательно. Они сидят в раздевалке, оставшись вдвоём после командной тренировки. Аказа зашнуровывает кроссовки, Гию что-то печатает в телефоне. Сегодня Аказа снова видел, как эта самая Шинобу подходила к нему в коридоре. Они недолго о чём-то поговорили, а потом она ушла к своей группе, тепло улыбнувшись Гию напоследок. — Ты прожжёшь во мне дыру, — говорит Томиока, всё ещё не отрывая взгляда от экрана телефона. Аказа открывает шкафчик, как попало закидывает туда сменную одежду. Чуть сильнее положенного захлопывает железную дверцу. — Я пошёл, — говорит он раздражённо, — до вечера. Гию поднимает голову, молча смотрит на него с полминуты. Затем блокирует телефон и засовывает его в карман. — Насчёт вечерней тренировки, — начинает он, пока внутренности Аказы медленно закипают, — придётся её перенести. Аказа скрещивает руки на груди, прислонившись спиной к шкафчику, и закатывает глаза. — Причина? — Появились дела. Гию смотрит с непониманием и прищуром. — Как скажешь, — сухо кивает Аказа, смотря ему в глаза. Состояние паршивое до невозможного. В груди бешено колотится желание впечатать кого-нибудь в стену. Потому что какого чёрта. Эти их тренировки, спарринги и взаимные подъёбы — единственное хорошее за последнее время. Единственное, ради чего вообще хочется ходить в чёртов универ и терпеть всех этих людей. Томиока встаёт и ровным быстрым шагом сокращает расстояние между ними. Гию совсем немного выше ростом, но даже так Аказа чувствует себя неуютно. Хочется отступить на шаг назад, потому что в голубых глазах — лёд, но отступать некуда, спина подпирает железную дверь шкафчика. — Чего ты бесишься? — Томиока говорит это раздражённо, и Аказа видит, как напряжена его челюсть. — Тебе показалось, — цедит он сквозь зубы, буквально ощущая кожей нарастающее между ними напряжение. — Ты видел себя со стороны? — он вздыхает, — В чём твоя проблема? — Ты моя проблема, — Аказа пытается не замечать, как узлом скручивает внутренности от желания придушить придурка прямо сейчас. И он отчаянно старается заглушить попытку собственного разума обратить это в сексуальный контекст, — Иди по своим делам, раз они такие важные. Мозг отказывался принимать информацию, что Томиока собирается на встречу с этой девчонкой, но как иначе это объяснить? То он отшивал всех подряд, а тут тебе и печенье, и переписки какие-то подозрительно частые. Как же бесит. И как же бесит сам факт, что Аказа не может перестать об этом думать. Он не ревнует. Просто это же их тренировки. Гию дышит медленно и тяжело. Он смотрит в глаза так пристально, что Аказа немного плывёт, но взгляд не отводит. — Издеваешься? — Гию практически рычит ему в лицо, Аказа кожей чувствует его тёплое дыхание, и по позвонкам пробегают мурашки, которые он старательно игнорирует. Томиока невозможно красив, когда зол, и Аказа думает о том, что хотел бы увидеть, насколько прекрасен он будет в гневе. Он невольно опускает взгляд на его губы, сжимая собственные зубы ещё сильнее в попытке побороть навязчивое желание, закручивающееся где-то внутри. Глупое желание, до ужаса глупое, думает Аказа. — Я сказал тебе уходить, — говорит он, всё ещё нагло пялясь на чужие обветренные губы, немного пухлые, такие пиздецки притягательные. Внутри штормом бушует злость на собственные мысли. Он рассматривает трещинки на чужих губах и сжимает кулаки. Впивается короткими ногтями в собственные ладони, пытаясь отвлечься. — Нет. Томиока уже не звучит раздражённо. Его голос стал на тон ниже и спокойнее. Аказа видит, как дёргается кадык Гию, когда тот сглатывает, и усилием воли заставляет себя поднять взгляд к его невероятным глазам. Гию смотрит уже не так уверенно, на его глазах будто пьяная поволока. Его зрачки чуть расширены, и это пленит Аказу ещё больше. Блядь. Синева его глаз поглощает, затягивает. В них хочется тонуть, тонуть, тонуть. Ему хочется смотреть в эти глаза бесконечно долго. Аказу чуть ведёт, но он не сдвигается ни на дюйм. Он пытается выглядеть уверенным, но внутри творится что-то космическое, и Гию это, кажется, видит. А глупая, глупая мысль всё продолжает пробираться наружу, она щекочет сознание и не позволяет мыслить ясно. Он сказал Гию уйти. Но Гию не уходит. Аказа в последний раз пытается засунуть навязчивую мысль поглубже, твердит себе Нет…Нет…Нет, не нужно, и когда он почти сдаётся, на его губы вдруг обрушиваются чужие, внезапно и пылко. Гию целует его сам, с нажимом, но не грубо, скорее осторожно. И в этом поцелуе смешался такой коктейль из эмоций, что Аказа просто дуреет. Необъяснимое волнение перемешалось с леденящим страхом, который он так яростно пытается подавить. Предвкушение, которое до этого заполняло все его мысли, теперь сменилось возбуждением, и это кажется ему постыдным, но ощущается столь отчётливо, будто это самое возбуждение пустили по венам смертельной дозой. Он отвечает на поцелуй отчаянно, сминая губы Гию своими, и кладёт руку ему на шею, чуть надавливая. Аказа слетает с катушек, слыша что-то, до ужаса напоминающее мурлыканье, и зарывается пальцами в тёмные волосы на его затылке. То, что происходит сейчас, никак не вяжется с образом Томиоки, выстроенным ранее в голове Аказы. Сейчас Гию податлив, он ластится под прикосновения его рук, зарывающихся в чёрные волосы, горячо выдыхает в губы, которые то и дело невольно покусывает. Гию издаёт до дрожи неприличный звук, полувздох-полустон и пробирается языком в его рот. Рукой забирается под его толстовку, вычерчивая странный узор на голой коже поясницы. И Аказу так сильно ведёт, что до кругов перед глазами, но ужас от осознания собственной реакции пробирает его настолько сильно, что он отрывается от Гию, пытается сфокусировать на нём замыленный взгляд, смотрит ещё несколько секунд и полухриплым голосом выдаёт, пытаясь скрыть дрожь в голосе: — Завтра вечером, — голос походит на шёпот, поэтому он откашливается и продолжает, — завтра вечером тренировка вместо сегодняшней. И только попробуй ещё раз перенести. Он хватает рюкзак и куртку и выходит из раздевалки, стараясь не обращать внимания на дрожь под коленками. Аказа чувствует себя грёбаным подростком, испугавшимся вида голой девчонки, настолько он сейчас потерян. Но Томиоке увидеть это он ни за что не позволит, а потому просто позорно сбегает. Внутри полыхает такой пожар, что непонятно, винить ли в этом накатившее возбуждение или зашедшее бешеным ритмом сердце.