Я встречу тебя 109 лет назад

      Лос-Аламос, начало 1945 года. Воздух в «Технической зоне» был густым от табачного дыма, пота и запаха озона от раскалённых ламп. На огромной грифельной доске были размашисто написаны уравнения имплозии. Роберт, с рукавами, засученными по локоть, стоял перед небольшой группой ведущих физиков — Бете, Фукс, Кистяковский. Шла проработка детонационной линзы, самого сложного элемента в конструкции «Штучки».       — Нет, нет, смотрите, — Роберт стирал ладонью часть расчётов, и мел крошился у него под пальцами. — Волна должна быть идеально сферической. Любое отклонение, и вместо сжатия мы получим хаотичный разлёт плутония. Это будет дорогущий фейерверк, а не взрыв.       Триша сидела на столе, отведённом под папки с грифом «Совершенно секретно», и наблюдала за ними с холодным интересом. Она не вмешивалась, лишь иногда её взгляд скользил по формулам, и в нём мелькало понимание, которого не должно было быть у постороннего.       — Здесь проблема с инициированием, — вдруг мысленно произнесла она, и Роберт вздрогнул, будто от электрического разряда. Он не глядя кивнул, его взгляд устремился на тот участок доски, на который она указала.       — Хартленд, — обратился он к Снайдеру. — Проверь ещё раз расчёты по инициирующему заряду. Кажется, там закралась погрешность.       Кистяковский удивлённо поднял брови.— Как ты увидел это с первого взгляда, Оппи?       Роберт промолчал, снова ощущая на себе тяжёлый взгляд Беатрис. Она была его тайным оружием, его личным демоном-подсказчиком. И с каждым таким эпизодом чувство вины в нём росло.       Позже, глубокой ночью, когда в кабинете остались только они двое, а на столе догорала керосиновая лампа, эта вина прорвалась наружу.       — Они называют тебя гением, — тихо сказала девушка, глядя на него с другого конца комнаты. — Но половина их прорывов — это мои подсказки, пропущенные через тебя. Ты строишь свой Олимп на костях будущего, которое я видела. Ты пользуешься мной.       Роберт отложил перо. Он был смертельно устал.— Я останавливаю Гитлера, Триша. Какими бы средствами ни приходилось пользоваться. Ты действительно считаешь, что мир, где нацисты владеют атомной бомбой, лучше?       — Я считаю, что мир, где вообще кто-либо владеет атомной бомбой, — это проклятие! — её голос впервые зазвучал с настоящей, неуправляемой страстью. Она вскочила и подошла к его столу. — Ты думаешь, что это закончится этой войной? Это только начало! Гонки, паранойя, шпионаж! Города, превращённые в пепел! Дети, рождающиеся с мутациями! Люди, которые будут десятилетиями бояться облаков, потому что те могут нести радиоактивную смерть!       — Это цена за то, чтобы остановить абсолютное зло здесь и сейчас! — парировал он, тоже вставая. — Я не могу позволить себе роскошь думать о абстрактном будущем, когда настоящее горит в огне!       — Абстрактном? — она засмеялась, и это был ужасающий, разбитый звук. — Я пришла из этого «абстрактного» будущего, Роберт! Я видела это! Я чувствовала на своей коже пепел, который когда-то был людьми! Я вдыхала воздух, который жёг лёгкие! Ты говоришь о цене? Ты даже не представляешь, какую цену заплатят все последующие поколения за твой «триумф» над злом!       Они стояли друг напротив друга, разделённые столом, но пропасть между ними была неизмеримо глубже.       — Что же мне делать? — почти крикнул он, разводя руками. — Сложить оружие? Сказать Рузвельту: «Извините, призрак из будущего сказал, что это плохая идея»? Меня объявят сумасшедшим, проект передадут другим, менее щепетильным людям, и бомба всё равно будет создана! Но Гитлер успеет создать свою!       — Может быть, так и надо! — выкрикнула она. — Может, именно это и остановит всех! Увидев, что может случиться! Страх — единственный учитель, которого вы, люди, понимаете!       — Это безумие!       — Нет, Роберт! Безумие — это рационально, хладнокровно рассчитывать, сколько именно жизней нужно уничтожить, чтобы «спасти» ещё больше! Безумие — это верить, что, став богом смерти, ты останешься человеком!       Он смотрел на неё, и видел в её глазах не ненависть, а отчаяние. Отчаяние того, кто пытается кричать сквозь звуконепроницаемое стекло.       Она отступила на шаг, и её фигура начала терять чёткость. Вся ярость вдруг ушла из неё, сменившись бесконечной усталостью.       — Ты слушаешь меня, но не слышишь, что я пытаюсь донести, — прошептала она, и её голос стал едва слышным, как ветер из щели. — Ты слышишь аргументы, но не слышишь крика. Ты видишь меня, но не видишь мира, из которого я пришла... Это бесполезно...       Она покачала головой, и в этом движении была окончательная, бесповоротная разбитость.       — Мы говорим на разных языках. Ты — на языке уравнений и ближайших целей. Я — на языке выжженной земли и мёртвых надежд.       И прежде чем он успел найти новые слова, новые доводы, она растворилась. На этот раз не с сарказмом или театральным вздохом, а тихо и безнадёжно, как угасающее эхо.       Роберт остался один в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием горелки лампы. Он опустился в кресло и закрыл лицо руками. Впервые за всё время её появлений он почувствовал не страх, не раздражение, не благодарность, а одиночество. Острую, физическую боль от того, что единственное существо, которое знало всю правду о нём и его творении, окончательно потеряло веру в возможность его понять.       И самое ужасное было в том, что он не мог доказать ей, что она не права.