Я встречу тебя 109 лет назад

      После ледяного молчания Триши её внезапное возвращение к хоть какому-то подобию диалога началось с пустяка. Роберт, сидя за заваленным бумагами столом, машинально пробормотал:— Чёрт, мне бы сейчас кофе. Крепкого, как ненависть Гровса к опозданиям.       — Ты всегда портишь его коньяком, — раздался тихий голос из угла. — Ещё в Принстоне. Прятал фляжку в ящике стола.       Оппенгеймер вздрогнул и поднял глаза. Его таинственная спутница сидела на подоконнике, глядя в окно. Она говорила так, будто их разговор не прерывался ни на день.— Ты... ты вернулась, — глупо произнёс он. — Я никуда и не уходила. Просто мне надоело кричать в стену. — Она повернула голову. — И да, я предпочитаю чай. Зелёный. Если тебе вдруг интересно.       Этот простой комментарий открыл шлюзы. В минуты затишья между бурями расчётов и совещаний Роберт начал задавать вопросы. Сначала осторожно, потом с всё большим любопытством.       — Эта музыка, что ты иногда напеваешь... — как-то раз он спросил, когда она беззвучно мурлыкала какую-то странную, меланхоличную мелодию. — Что это? Я не узнаю.— Тебе и не узнать, — она усмехнулась. — Это лет эдак через сто напишут. Постиндустриальный фолк, кажется, это называют. У вас тут Шопен и Стравинский, а у нас... звуки разрушенного мира.       Они говорили о книгах. Оказалось, его гостья из будущего терпеть не могла Хемингуэя («слишком много мужского позёрства») и обожала перечитанного заново в бункере Булгакова.— «Мастер и Маргарита» — это вообще-то про нас, — мрачно пошутила она. — Только роль Воланда исполняет ядерный гриб.       Роберт попытался угостить её виски, налив два бокала. Его бокал она игнорировала, а свой — подняла, и жидкость странным образом помутнела, будто в ней растворилась капля чернил.— Не вышло, — констатировала девушка. — Наверное, потому что я не настоящая. Или потому что твой виски — отрава.       Однажды вечером, когда он слушал запись квартета Бартока, Триша поморщилась.— Слишком много диссонансов. У нас в будущем, после всего, что случилось, люди предпочитали что-то... гармоничное. Простое. Как будто пытались звуком залатать дыры в мире.       Роберт, увлёкшись, начал рассказывать о своей любви к сложным ритмам и полифонии, о том, как музыка отражает хаотичную красоту квантового мира. Он говорил увлечённо, жестикулируя, и вдруг, посмотрев на неё, замолчал. Она слушала его с необычным выражением — не с насмешкой, а с настоящим, неподдельным интересом.       — Знаешь, — сказал он, сам того не ожидая, — удивительно, как человек, видевший столько ужаса... может сохранять вкус к прекрасному. Это... восхитительно.       Он произнёс это тихо, и слова повисли в воздухе. Триша замерла. Лёгкий румянец, невозможный для призрака, будто проступил на её щеках. Она отвела взгляд, смущённо теребя край своего платья.— Не надо, — прошептала она. — Не надо этого говорить.       Роберт опомнился. Он почувствовал, как сам краснеет.— Я... я не это имел в виду! — поспешно начал он, чувствуя себя глупым школьником. — Я говорил о... о стойкости человеческого духа! В общем, философски!       — Конечно, философски, — она кивнула, всё ещё глядя в пол, но уголки её губ дрогнули. — Просто анализ данных. Понятно.       В кабинете повисла неловкая, но странно тёплая пауза. Они оба смотрели в разные стороны, избегая глаз друг друга, и впервые за всё время между ними не было ни ненависти, ни страха, а лишь смутное, общее смущение.       Их спасло появление Фрэнка. Дверь с скрипом открылась.— Роберт, ты не видел отчёт по... — брат замер на пороге, увидев, что Роберт один сидит за столом с глупой улыбкой на лице и смотрит в пустой угол. — ...оптимизации нейтронного отражателя. Ты в порядке? С кем это ты разговаривал?       Роберт вздрогнул и провёл рукой по лицу, стараясь придать ему серьёзное выражение.— Со... с совестью, Фрэнк. Просто наводил порядок в мыслях.       Фрэнк скептически поднял бровь, но кивнул.— Понятно. Ну, так вот, отчёт...       Роберт взял у него папку, краем глаза заметив, как Триша, стоя в углу, беззвучно смеётся, прикрыв рот рукой. И в этот момент он понял, что эта незваная гостья, этот вестник апокалипсиса, стала для него чем-то гораздо большим, чем просто напоминанием о будущих ужасах.       Она стала единственным человеком, с которым он мог быть собой. И это пугало его ничуть не меньше, чем атомная бомба.