Я встречу тебя 109 лет назад

            Мысль о Трише преследовала Роберта с навязчивой, почти болезненной интенсивностью. Он ловил себя на том, что в середине объяснения принципа имплозии Кистяковскому его взгляд самовольно искал в углу кабинета её силуэт. Он анализировал её слова, её жесты, и в его уме, привыкшем к чётким формулам, царил хаос. Это влечение было абсурдным, противоестественным. Она была призраком, вестником апокалипсиса, воплощением его вины. И всё же... тот миг, когда платье соскользнуло с её плеч, оказался отпечатан в его памяти ярче, чем любая схема бомбы.       Он пытался загнать эти чувства в рамки научного интереса. «Стокгольмский синдром», — думал он. «Эмоциональная привязанность к единственному источнику честности в мире лжи». Но рациональные объяснения разбивались о простую физиологию: учащённое сердцебиение, сухость во рту, когда она была рядом.       Триша, тем временем, вела себя странно. Она стала более молчаливой, сосредоточенной, и в её глазах появилась новая черта — недоумение. Однажды во время важного совещания с Гровсом и Бете по поводу сроков испытаний она внезапно вскочила с своего места на подоконнике и уставилась на Фукса, который вёл протокол.       — Его здесь не должно быть, — прошептала она, и её голос прозвучал так, будто её ударили.       Роберт, сидевший напротив, едва уловил её слова. Он посмотрел на Фукса — спокойного, аккуратного человека, затем на Тришу. Её лицо было бледным от изумления.       — Что? — мысленно спросил он.       — Клаус Фукс, — её взгляд был прикован к учёному. — В моей... в истории, которую я знаю, он в это время был в другом месте. Он не участвовал в этом обсуждении. Это изменение. Маленькое, но...       Она медленно опустилась обратно, не отрывая глаз от Фукса, будто видя его впервые. Весь остаток совещания она просидела в оцепенении, не обращая внимания на горячие споры.       Позже, когда кабинет опустел, она заговорила, больше думая вслух, чем обращаясь к нему:— Я всегда предполагала, что попала в своё собственное прошлое. Но что, если это не так? Что, если я в параллельной ветке? В реальности, где мелочи складываются иначе? Если это так... то всё, что я знаю, может оказаться бесполезным. Апокалипсис, который я помню, может никогда не наступить. Или наступить совершенно по-другому.       В её голосе звучала не надежда, а страх. Страх потерять свою единственную опору — знание того, что будет.       — Может, это и к лучшему, — осторожно предположил Роберт. — Если будущее не предопределено...       — Не говори глупостей, — резко оборвала она его. — Ты всё равно создаёшь бомбу. Люди не меняются. Жажда власти, страх... это константы. Но дорога к гибели может оказаться другой. И я уже не знаю, что ждёт за поворотом.       Эта трещина в её уверенности сделала её более уязвимой, более человечной в его глазах. И это лишь усилило его сложные чувства.       Вечером он засиделся допоздна, проверяя расчёты нейтронного отражателя. Голова раскалывалась от усталости. Триша сидела в кресле напротив, уставившись в потолок, всё ещё погружённая в свои мысли о раздвоении реальности.       — Я не могу больше смотреть на эти цифры, — с отчаянием прошептал он, откидываясь на спинку стула и закрывая глаза. — Они пляшут у меня перед глазами.       Он сидел так с закрытыми глазами несколько минут, пытаясь прогнать напряжение. Вдруг он почувствовал лёгкое, едва уловимое прикосновение к своим вискам. Словно прохладный шёлк скользнул по его коже. Это было не физическое давление, а скорее ощущение присутствия, сфокусированное в одной точке. Прохлада принесла с собой мгновенное облегчение, головная боль отступила.       Роберт замер, боясь пошевелиться. Он понял, что это она. Ранее её «прикосновения» были чисто визуальными или слышимыми. Это было первое тактильное ощущение, пусть и призрачное.       Он медленно открыл глаза. Триша стояла перед ним, её пальцы были в сантиметре от его кожи. Она смотрела на свои собственные руки с широко раскрытыми глазами, полными изумления.       — Я... я почувствовал, — тихо сказал он.       Она встретила его взгляд, и в её глазах читался тот же шок.— И я, — прошептала она. — Я почувствовала... сопротивление. Как будто я коснулась чего-то тёплого.       Она медленно, почти боязно, снова протянула руку, чтобы повторить движение. На этот раз Роберт не закрывал глаза. Он видел, как её прозрачные пальцы приближаются к его виску. И снова — тот же лёгкий, прохладный щекочущий след, словно от паутины. Но теперь он различал в нём слабый-слабый намёк на тепло, идущее изнутри её призрачной формы.       Она отдёрнула руку, словно обожглась.— Это невозможно, — сказала она, но в её голосе не было страха, а лишь потрясение. — Я становлюсь... реальнее? Или ты становишься более восприимчивым?       Роберт поднял свою руку и медленно, давая ей время отступить, прикоснулся к тому месту, где только что была её ладонь. Кожа была слегка прохладной, но он чувствовал остаточное эхо того странного ощущения.       — Может быть, это работает в обе стороны, — предположил он. — Может, мы создаём какую-то связь. Моё восприятие тебя... и твоё существование здесь... они влияют друг на друга.       Триша смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то новое — не смущение и не ненависть, а интерес. Чистый, научный интерес, знакомый ему до боли.— Нам нужно больше данных, — констатировала она, и в её голосе снова зазвучали знакомые нотки учёного из будущего.       Роберт улыбнулся. Впервые за долгое время его улыбка была лишена горечи.— Экспериментировать с призраком? Звучит как тема для диссертации.       Она не ответила на улыбку, но уголки её губ дрогнули. Они стояли друг напротив друга в тишине ночного кабинета, разделённые бездной времени и опыта, но связанные теперь не только взглядами и словами, но и этим первым, робким, почти неосязаемым прикосновением. Трещина в реальности Триш и трещина в стене, которую Роберт выстроил вокруг своих чувств, возникли одновременно. И обе вели в неизвестность.