Глава 17. Если упадёшь, я поймаю тебя
24 сентября 2025 г., 05:49
Их эксперименты с тактильностью стали навязчивой идеей. После того удара в плечо Роберт и Триша обнаружили, что могут поддерживать контакт всё дольше. Она могла взять его за руку, почувствовать текстуру его пиджака, отодвинуть папку на столе. Её прикосновения были прохладными, но абсолютно реальными. Это была победа, головокружительная и пугающая.
Однажды вечером, когда Роберт вёл рукой по грифельной доске, объясняя ей тонкости расчёта ударной волны, Триша стояла сзади. Он почувствовал её дыхание на своей шее. Оно было тёплым. Он замер, и его рука остановилась посреди формулы. Она медленно обняла его сзади, положив ладони ему на грудь. Это был не страстный, а скорее исследовательский жест — проверка границ своей новой реальности. Он почувствовал биение своего сердца под её холодными пальцами.
— Я чувствую твоё сердце, — прошептала она у него за спиной.— А я — твоё дыхание, — ответил он, не смея пошевелиться.
Этот интимный, хрупкий момент длился всего несколько секунд. Потом Триша вздрогнула, словно от удара током, и её объятие ослабло.— Что-то не так... — успела она выдохнуть, и её образ дрогнул, стал прозрачным. — Роберт, мне... страшно...
И она исчезла. Не как обычно, плавно растворившись, а резко, словно её вырвали из реальности.
На этот раз её отсутствие затянулось. Прошёл день, потом два, неделя. Роберт метался по кабинету, не в силах сосредоточиться. Он ловил себя на том, что мысленно зовёт её, вслушивается в тишину. Его обеспокоенность не ускользнула от коллег.— Ты выглядишь хуже, чем после «Тринити», Оппи, — заметил как-то Бете. — Кто-то опять сводит тебя с ума?
Но у Роберта не было времени на панику. Политическая ситуация накалялась. Поступали противоречивые сведения из Японии. Одни источники утверждали, что военные готовятся к тотальной войне на островах. Другие, через советские каналы, намекали на возможность капитуляции при условии сохранения императора. В Вашингтоне кипели споры. Ястребы требовали немедленного применения бомбы, чтобы показать силу СССР. Голоса умеренных, в том числе и некоторых учёных из проекта, звучали всё громче: «Дайте переговорам шанс».
Решение о бомбардировке Хиросимы, первоначально назначенной на 6 августа, было официально отсрочено на неделю. Это была маленькая, но значимая победа. Роберт, узнав об этом, почувствовал слабый прилив надежды. Может быть, история действительно повернула не туда, куда следовало?
Именно в этот вечер, вернувшись в свою спартанскую комнату в Лос-Аламосе, он нашёл её.
Триша была там. Она сидела на краю его кровати, сгорбившись, и её вид заставил его кровь похолодеть. Она не была прозрачной. Она была абсолютно материальной, и это было ужасающе. Её лицо было мертвенно-бледным, губы прикушены до крови. Мелкая дрожь сотрясала всё её тело. Волосы и простая хлопковая рубашка были мокрыми от пота и прилипли к коже. Глаза лихорадочно блестели в полумраке.
— Роберт... — её голос был хриплым, прерывистым. — Япония... бомба... что решили?
Он бросился к ней, опустившись на колени перед ней.— Боже правый, Триша, что с тобой? Отсрочили. Бомбардировку отсрочили на неделю. Идут переговоры.
Она медленно покачала головой, словно каждое движение давалось ей с огромным трудом.— Неделя... это ничего не значит... Они могут... передумать... — она сделал болезненный вдох. — Мне так плохо... Я не понимаю... будто меня выворачивает наизнанку... будто мои клетки помнят, что должны быть призраком, а мир заставляет их быть плотью...
Она попыталась встать, её тело напряглось, а затем обмякло. Глаза закатились. Она потеряла сознание и начала падать с кровати.
Рефлексы сработали быстрее мысли. Роберт рванулся вперёд и подхватил её на руки. И это был не призрак, не дымка. Это было настоящее, совершенно живое тело. Хрупкое, лёгкое, пылающее жаром. Он почувствовал вес её головы на своём плече, влажность её одежды, учащённый пульс на её запястье.
Паника сменилась действием. Он не мог отвести её в лазарет — никаких объяснений не хватило бы. Он уложил её на свою кровать, накрыл одеялом, а затем побежал к телефону. Он позвонил единственному человеку, которому мог доверять, — доктору Элвину Грейвзу, старому другу, работавшему в медицинском секторе Лос-Аламоса. Он наскоро сочинил историю о «дальней родственнице из Европы», которая нелегально прибыла в страну, скрываясь от войны, и теперь тяжело больна. Он умолял о помощи и сохранении тайны.
Грейвз, хоть и был ошарашен, согласился. В ту же ночь Тришу, без сознания, тайно перевезли в изолированную палату. Диагноз был расплывчатым: тяжёлая вирусная инфекция с элементами сильного истощения. Роберт использовал всё своё влияние, чтобы обеспечить ей уход. Он договорился о поддельных документах на имя «Беатрис Тьюксбери», якобы его кузины. Ему помогали Фрэнк и пара самых преданных помощников, задававших минимум вопросов.
Недели, что она провела без сознания, стали для Роберта вечностью. Он разрывался между бесконечными совещаниями о судьбе Японии и её постелью. Он сидел рядом с ней, глядя, как капельница с питательным раствором медленно капает в её вену. Он разговаривал с ней, рассказывал о новостях с фронтов, о спорах в Вашингтоне, о том, что бомба всё ещё находится в подвешенном состоянии. Он гладил её руку — теперь тёплую, живую — и надеялся.
И вот, спустя три недели, когда раннее утреннее солнце пробивалось сквозь жалюзи, Триша Тьюксбери открыла глаза. Она медленно повернула голову, её взгляд был мутным от сна и лекарств. Она увидела белый, безликий потолок больничной палаты. Она моргнула, пытаясь осознать, где она, и кто она теперь.
