Правительницы

Ночной Нойре не был похож на Треспию. Там тьма была теплой и живой, здесь же она казалась вырезанной из холодного обсидиана. Жизелла, облаченная в свой самый темный костюм, скользила по карнизам императорского дворца, словно призрачная кошка. Ветер доносил запах моря и цветущей сакуры, но она была сосредоточена лишь на одном — на массивном окне с резными рамами, за которыми скрывался кабинет императора Масамунэ. Она знала: Эллаира пытается договориться, Эллаира верит в слова. Но Жизелла верила только в то, что можно потрогать или спрятать за пазуху. Если Кагэ или Савада ведут двойную игру, доказательства должны быть здесь. Щелчок замка был тише вздоха спящего. Жизелла проскользнула внутрь. Кабинет Масамунэ встретил её запахом дорогой туши, старого пергамента и едва уловимым ароматом стали. В лунном свете, пробивавшемся сквозь решетчатые окна, комната казалась святилищем. На стенах висели свитки с каллиграфией, а на подставке покоилась знаменитая катана императора, чей клинок, казалось, сам излучал тусклое сияние. — Прости, красавчик Масамунэ, но у твоей политики слишком много секретов, — прошептала она, подходя к массивному столу из темного дерева. Её пальцы, привыкшие к замкам и тайникам, быстро забегали по ящикам. Она искала переписку с Кагэ или любые упоминания о планах Сёгуна Ясухары. Внутри всё сжималось от азарта и страха: она понимала, что если её поймают, это обернется международным скандалом, который похоронит все надежды Эллаиры на союз. Вдруг её рука замерла. В одном из потайных отделений она нащупала свиток с печатью, которую видела на одеждах людей Сёгуна. Но прежде чем она успела развернуть его, за дверью раздались мерные шаги. Тяжелые, спокойные — так ходит человек, который уверен в каждом своем движении.Жизелла едва успела спрятать свиток и небольшую тяжелую шкатулку за пазуху, как тень в углу кабинета шевельнулась. Это не был император или стражник. Из густого мрака выступил Кадзу. Его лицо было полускрыто, а в глазах, холодных и острых, как осколки льда, не было ни капли удивления. Он ждал её. — В Нойре за воровство у императора отсекают не только руки, но и голову, — его голос прозвучал как шелест сухой травы по камню. — Ну, в Треспии сначала предлагают выпить, — огрызнулась Жизелла, мгновенно выхватывая свои верные кинжалы. — Но я вижу, у вас тут с гостеприимством совсем туго! Кадзу не стал тратить время на слова. Он рванулся вперед — бесшумно, стремительно, словно сама тьма обрела плоть. Его оружие свистнуло в воздухе, едва не задев плечо Жизеллы. Она кувыркнулась через стол Масамунэ, разбрасывая по полу бесценные свитки и кисти. Жизелла привыкла к уличным дракам и грубой силе, но Кадзу дрался иначе: он был как вода, текучая и смертоносная. Сталь звякнула о сталь. Жизелла парировала удар, чувствуя, как от силы столкновения немеют пальцы. Кадзу был быстрее, он наносил серию ударов, методично оттесняя её к окну. — Отдай то, что взяла, воровка, — бросил он, занося клинок. — Только вместе с моими зубами! — Жизелла резко выхватила из-за пояса мешочек с ослепляющим порошком — старый трюк Бродячих псов — и швырнула его под ноги ниндзя. Раздался негромкий хлопок, и комнату заполнило едкое облако. Кадзу на долю секунды прикрыл глаза, и этой заминки Жизелле хватило. Она не стала дожидаться, пока он придет в себя, и рыбкой выпрыгнула в открытое окно, прямо в лиловую бездну ночи, чувствуя, как украденное жжет кожу через рубашку.Утро в Нойре не принесло прохлады — оно было душным и тяжелым от напряжения. Солнце только начало золотить черепичные крыши, а в тронном зале императора уже стояла такая тишина, что было слышно, как догорают фитили в светильниках. Масамунэ сидел на возвышении, его лицо напоминало маску, высеченную из слоновой кости. Рядом стоял Кадзу, чья неподвижность пугала больше, чем обнаженный клинок. Эллаира чувствовала, как под взглядом императора её королевская осанка становится единственной защитой от надвигающейся бури. Уайатт стоял чуть позади, его рука непроизвольно сжимала рукоять меча, а челюсти были сжаты так, что на скулах ходили желваки. — Я полагал, что королева Треспии прибыла сюда для заключения союза, а не для того, чтобы засылать воров в мои покои, — голос Масамунэ был ровным, но в нем вибрировала ледяная ярость. — Из моего кабинета пропал свиток государственной важности и шкатулка с личной печатью Сёгуна. Твоя спутница, Эллаира, оказалась слишком искусной в своем ремесле. Эллаира сделала шаг вперед, её ладони были влажными, но голос не дрогнул. Она знала Жизеллу — та никогда бы не пошла на такое без веской причины, но сейчас оправдывать её было почти невозможно. — Ваше Величество, я приношу свои глубочайшие извинения за это происшествие, — произнесла Эллаира, чувствуя, как Уайатт за её спиной напрягся еще сильнее. — Жизелла предана мне, но её методы... они часто продиктованы излишней подозрительностью. Я не отдавала приказа на кражу. — Твоя преданность своим людям похвальна, королева, — Масамунэ медленно поднялся, и шуршание его тяжелых одежд прозвучало как предупреждение. — Но в Нойре доверие — это монета, которую чеканят годами, а теряют в один миг. Твоя подруга не просто обокрала меня. Она нанесла оскорбление всему моему роду. Уайатт не выдержал и выступил вперед, прикрывая собой Эллаиру. — Император Масамунэ, мы готовы сделать всё, чтобы вернуть пропавшее. Если Жизелла нашла что-то, она принесет это нам. Она не предательница, она ищет правду. Кадзу коротко и зло усмехнулся, не сводя глаз с Уайатта. — Правда не ищется в чужих столах под покровом ночи, рыцарь. Она ищется в открытом бою. Сейчас мои люди прочесывают город. Если они найдут её раньше вас... я не гарантирую, что она вернется во дворец на своих ногах. Эллаира почувствовала, как внутри всё сжимается. Ей было страшно за Жизеллу, страшно за союз, который трещал по швам, и невыносимо злило то, что их снова выставили виноватыми.Солнце еще не успело прогреть камни сада, и утренняя прохлада неприятно холодила кожу. Мэй сидела в тени резной пагоды, наблюдая за тем, как Уайатт мерит шагами узкую дорожку. Рыцарь выглядел потерянным: его привычный мир, где всё решалось честным боем, рушился под весом восточных интриг. — Остановись, Уайатт, — негромко произнесла Мэй, и звук её голоса заставил его вздрогнуть. — Твои шаги слишком громкие для этого места. Здесь стены умеют слушать. — Как она могла так поступить? — Уайатт резко обернулся к императрице, его лицо было бледным от бессонной ночи. — Мы здесь гости, Мэй. Эллаира отдала всё, чтобы этот союз состоялся, а Жизелла... она просто ворвалась в кабинет Масамунэ, как в лавку торговца на рынке Треспии! Мэй медленно сложила веер. Раздался сухой, четкий щелчок. — Ворвалась? Нет, Уайатт. Жизелла сделала то, что умеет лучше всего — она попыталась защитить свою королеву так, как привыкла. Она не доверяет нашему миру, и, честно говоря, я не могу её в этом винить. — Ты её оправдываешь? — Уайатт нахмурился, подходя ближе. — Масамунэ в ярости. Кадзу уже на охоте. Если прольется кровь, Эллаире не простят этого. — Я не оправдываю её, — Мэй подняла на него свои лисьи глаза, в которых сейчас не было ни капли тепла. — Я лишь говорю, что Жизелла увидела то, что вы с Эллаирой предпочли не замечать. Масамунэ скрывает что-то важное. И если она украла ту шкатулку, значит, она нашла нить, которая ведет к правде. Уайатт сжал кулаки, чувствуя, как кожа на перчатках натянулась до предела. — Мы могли бы спросить его прямо! Честь требует... — Честь требует победы, Уайатт, а не красивых жестов перед казнью, — Мэй встала, её шелковые одежды прошелестели по траве. — Если Жизелла придет к вам, не смей кричать на неё. Сначала посмотри, что она принесла. Масамунэ — мой муж, и я люблю его, но он прежде всего Император. И его долг перед Нойре может оказаться выше его слова, данного Эллаире. — Ты думаешь, он нас предаст? — голос Уайатта упал до шепота. — Я думаю, что в этой игре нет друзей, есть только те, кто еще не раскрыл свои карты, — Мэй коснулась ладонью холодного камня пагоды. — Иди к Эллаире. Она сейчас нуждается в твоей силе, а не в твоих сомнениях. А я попробую удержать Масамунэ от поспешных решений... если это еще возможно.Мэй смотрела на Уайатта, но видела не его растерянное лицо, а глубокие, зыбкие тени прошлого. Внутри неё, за маской безупречного спокойствия, ожили воспоминания, которые до сих пор заставляли сердце биться чуть быстрее. Глядя на смятение Уайатта, Мэй мысленно усмехнулась. Он так пекся о чести, будто она была доспехом, способным защитить от любой беды. Но Мэй помнила времена, когда её единственным доспехом был ночной шелк и тишина. Она видела себя — молодую, еще не привыкшую к тяжести императорских шпилек, скользящую по коридорам замка Сёгуна. Тогда она тоже забиралась в кабинет, который не принадлежал ей. Она помнила запах старого лака и тошнотворный страх, что шорох её кимоно выдаст её присутствие. Она искала не золото и не свитки — она искала способ выжить. Жизелла сейчас была лишь её отражением, более шумным и дерзким, но таким же отчаявшимся. А потом были свидания. Тайные, запретные встречи с Масамунэ в самом сердце вражеского логова. Мэй закрыла глаза на мгновение, и перед ней вспыхнул образ: сад в замке Сёгуна, залитый лунным светом, и Масамунэ, ждущий её в тени сосен. Тогда он не был Императором, от которого зависела судьба народов. Он был мужчиной, чьи руки дрожали, когда он касался её лица, боясь, что каждый этот миг может стать последним. Они шептались о будущем, зная, что за дверями их ждут шпионы и палачи. Именно там, среди заговоров и краж, ковалась их любовь. Масамунэ злится на Жизеллу не потому, что она воровка, — Мэй знала это точно. Он злится, потому что она напомнила ему о временах, когда он сам нарушал законы ради правды. И о том, что сейчас он — тот самый правитель, от которого прячут секреты в потайных ящиках стола.Масамунэ стоял у окна, заложив руки за спину. Его плечи были напряжены, а в воздухе кабинета, казалось, все еще витала пыль, поднятая ночной потасовкой. Когда двери открылись, в комнату вошли Кадзу и Йоко. Они низко поклонились, но император не обернулся. — Мой кабинет — сердце этого дворца, — голос Масамунэ был тихим, но от этого еще более пугающим. — Здесь хранятся жизни моих подданных и честь моего рода. И всё же треспийская воровка вошла сюда, как к себе домой. Кадзу, Йоко... почему этой ночью в коридорах была лишь пустота? Где была стража, которой я доверил свою безопасность? Йоко опустила голову, ее пальцы едва заметно дрожали. Кадзу оставался неподвижным, как изваяние, но Мэй, стоявшая в тени ширмы, видела, как он на мгновение отвел взгляд от императора. — Мы проверяли внешние посты, Ваше Величество, — ровно ответил Кадзу. — Это упущение… Масамунэ резко повернулся к Кадзу, и его голос зазвучал подобно удару гонга. — Ты молчишь, Кадзу? Ты, мой лучший клинок, позволил воровке смеяться над нами? Или, может быть, ты, Йоко, была слишком занята созерцанием луны, пока за твоей спиной обкрадывали твоего повелителя? Йоко опустила голову еще ниже, её плечи мелко дрожали. Кадзу стоял прямо, но его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели. Масамунэ сделал шаг к ним, его рука легла на рукоять катаны — не для удара, но как знак высшего гнева. — Довольно, Масамунэ, — голос Мэй прорезал тишину, заставив императора замереть. — Ты ищешь причину их оплошности? Ты хочешь знать, почему этой ночью тени стали для них гуще? Масамунэ обернулся к жене, нахмурившись. — Если тебе есть что сказать, Мэй, говори сейчас. — Причина проста и стара, как этот мир, — Мэй сделала шаг вперед, её взгляд на мгновение коснулся бледного лица Йоко, а затем твердо остановился на муже. — Они любят друг друга. Кадзу и Йоко давно связаны чувствами, о которых ты, в своем стремлении к идеальному порядку, даже не догадывался. Этой ночью их мысли были заняты не охраной дверей, а друг другом. В кабинете воцарилась такая тишина, что было слышно, как падает пепел с догоревшей свечи. Масамунэ смотрел на своих верных подданных так, словно видел их впервые. Шок в его глазах медленно сменялся новым приливом ярости. — Любовь? — выдохнул он, и это слово прозвучало как приговор. — Вы предали мой приказ ради тайных свиданий? В моем доме?! — Да, — Мэй встала прямо перед ним, не давая ему подойти к Кадзу. — Они виновны в том, что они люди. Но прежде чем ты вынесешь приговор, вспомни нас, Масамунэ. Вспомни, как мы сами крали минуты у вечности в замке Сёгуна. Разве мы не совершали те же ошибки? Разве наше сердце не билось громче, чем требовал долг? Я знала об их связи и молчала, потому что видела в них нас самих. Не наказывай их за то, что когда-то сделало нас счастливыми. Если ты казнишь их за любовь, ты убьешь и ту часть себя, которая еще помнит запах сливы в садах нашего прошлого. Масамунэ тяжело дышал, глядя на жену. Он чувствовал себя преданным всеми — и слугами, и собственной супругой, которая скрывала от него правду.Масамунэ резко отвернулся, и этот жест был подобен удару кнута. Гнев, который он так долго сдерживал, теперь заполнил всё пространство кабинета, делая воздух тяжёлым и едким. — Значит, вы все решили, что мои законы — это лишь пустые слова, которые можно обходить ради мимолётных чувств? — Его голос вибрировал от ледяной ярости. Он посмотрел на Мэй, и в этом взгляде не было привычной нежности, только разочарование правителя, которого предали в его собственном доме. — Ты знала об этом, Мэй? Ты покрывала их, пока они играли с безопасностью империи? Мэй не отвела взгляда, хотя её сердце, казалось, на мгновение замерло. — Я знала, что они верны тебе, Масамунэ. И я верила, что их любовь сделает их лишь сильнее, — тихо, но твёрдо ответила она. — Она сделала их слепыми! — Масамунэ ударил кулаком по столу, так что чернильница подпрыгнула. — Любовь не оправдание для того, чтобы впускать воров в моё сердце. Кадзу! Йоко! Ниндзя и стражница замерли, почти не дыша. — Вон отсюда! Немедленно! — Масамунэ указал на дверь дрожащей от напряжения рукой. — Если шкатулка и свиток не окажутся на этом столе в ближайшее время, я не посмотрю на ваши заслуги. Исправьте это! Живо! Найдите её, пока она не покинула город, или пеняйте на себя! Кадзу и Йоко, не проронив ни слова, поклонились так низко, что их лбы едва не коснулись пола, и исчезли в дверях за долю секунды. Масамунэ остался стоять к Мэй спиной, его плечи тяжело вздымались. Тишина в кабинете стала почти осязаемой.Мэй посмотрела на широкую спину Масамунэ. Она не сделала ни шага к нему. Утешение сейчас было бы подобно маслу в огонь — он не хотел её ласки, он хотел справедливости и порядка. Императрица знала, когда нужно отступить. Не проронив больше ни слова, она развернулась, и шелест её тяжелых шелковых юбок был единственным звуком, проводившим её до дверей. Она оставила его наедине с его яростью и разбитым доверием. А в это время на окраине города, там, где берег реки Нойре обрывался к холодной воде, сидела Жизелла. Она спряталась в тени старой ивы, чьи ветви свисали до самой земли, скрывая её от посторонних глаз. Перед ней на камне лежали те самые трофеи: свиток и шкатулка. Жизелла смотрела на них, но не спешила открывать. Её пальцы дрожали. Она слышала далекие выкрики стражи в городе, знала, что Кадзу уже идет по её следу, и этот след пахнет смертью. По щеке скатилась одинокая слеза, а за ней — другая. Жизелла всхлипнула, прижимая колени к груди. Она злилась на себя. Зачем она полезла? Почему не смогла просто довериться Эллаире? Теперь она воровка в чужой стране, изгой, из-за которого союз может развалиться, не успев окрепнуть. Страх за друзей и осознание того, какую кашу она заварила, давили на неё сильнее, чем все скалы Нойре. Она была одна, и впервые в жизни её удача казалась ей слишком тяжелой ношей.