Как черная душа полюбила кроваво-красную

Когда веки смыкаются, а вокруг сгущается мрак, иногда начинают плясать в глазах крошечные огоньки. Словно искорки от костра, затерявшегося в ночи, они порхают, оставляя за собой тонкие, мерцающие следы, от которых ресницы невольно дрожат. Именно это назойливое свечение, похожее на рой крошечных, назойливых мошек, танцующих перед глазами, заставило Араса медленно разлепить веки. Казалось, эти противные вспышки, как осколки разбитого зеркала, отражающие невидимый свет, заполнили всё вокруг, вызвав резкую, пульсирующую боль в висках. Арас поморщился, застонал, и только тогда почувствовал, как ноющая боль в челюсти, тупая и тягучая, как от удара тяжелым предметом, распространилась до самой переносицы. Он попытался пошевелиться, но тело сковал паралич, а агония боли, острая и пронзительная, как тысячи игл, впивающихся в плоть, заставила его дернуться. В этот момент, в окружающей его темноте, раздался лязг металла, резкий и неприятный, как скрежет ржавых шестеренок, мгновенно приковавший его внимание. Преодолев боль, Арас всё же смог опереться на холодную, ржавую на ищут от времени и сырости стену и снова услышал этот знакомый звон. Внезапно парень ощутил тяжесть на одной из ног, непривычную и сковывающую, как будто к ней привязали камень, и, превозмогая боль, протянул руку сначала к одной, а затем к другой щиколотке. Его пальцы нащупали холодный браслет, грубый и тяжелый, с острыми краями, а точнее, цепь, толстую и звеньевую, с ощутимой тяжестью, прикрепленную к железному пруту у самой стены. — Какого… — выдавил он с хрипом. Но прежде чем парень успел озвучить свой вопрос раздался жестяной противный скрип, эхом пролетевший прямо над головой. В темное пространство хлынул свет, заставив Араса зашипеть как крота, которого внезапно ослепили. Эта вспышка была фонариком, человека, что твёрдой уверенной походкой ступ по металлическому полу прямиком к парню. — Фары убери мудила! — прорычал Арас прикрывая глаза рукой. — Ну, раз языком чешешь, значит жить будешь, — прозвучал голос, и луч фонаря опустился к ногам Араса. На мгновение парень застыл, но не от страха, а от внезапного, острого узнавания. Взгляд его, обычно холодный и оценивающий, теперь сверлил фигуру напротив. Стоило ему сосредоточиться на лице, как знакомые черты начали проступать, медленно, но верно, всплывая из глубин его собственной одержимости. И этого оказалось достаточно, чтобы всё встало на свои места. Усмешка, хищная и довольная, исказила губы Араса. Он откинул голову к холодной металлической стене, чувствуя, как предвкушение встречи, или чего-то куда более изощренного, захватывает его. Из груди вырвался смешок, низкий и угрожающий, эхом прокатившийся по замкнутому пространству. — Ты… — слова сорвались с его губ с едва заметной, но ядовитой усмешкой, направленной прямо в глаза своему названному врагу. Но это было последнее подобие спокойствия. Веселье Араса испарилось в одно мгновение, сменившись звериной яростью. Его глаза налились кровью, губы растянулись в злобный оскал, а руки сжались в стальные кулаки, готовые рвать и ломать. С диким рыком он дёрнул ногой ударив цепью, и оглушительный грохот врезался в стены этого жалкого бункера, прокатившись по каждому углу, словно предвестник неминуемой расправы. — Считаешь я собака, тварина?! — выкрикнул он, громко и крайне недовольно. — Бешеных псов всегда садят на цепь, не так ли? — Эраф ответил с издевательской, холодной ухмылкой. — Как только выберусь, ты у меня кровью харкаться будешь! — Арас зарычал, его тело напряглось, словно пружина, готовая к прыжку. Он дернулся вперед, цепь с лязгом заскрежетала по металлическому полу, но лишь натянулась, удерживая его на месте. — Думаешь, эта железяка остановит меня? Я вырвусь, и когда это произойдет тварь, ты так легко не отделаешься. — Такие слова от того, кто прикован к стене, звучат… забавно, — Эраф усмехнулся лишь медленно покачав головой. — Ты не знаешь, на что я способен! — Я не раз слышал угрозы, от подобных тебе, но как видишь ещё жив, — прозвучал голос в ответ. Эраф направил луч фонаря прямо в лицо пленника, однако в этот раз Арас не отреагировал на яркую полосу, словно не замечая её или не понимая, что она бьёт прямо по глазам, ослепляя и без того напряженный взгляд. — Наслаждайся моментом! — бросил Эраф, медленно отворачиваясь. Луч света скользнул по шершавой, холодной стене, уходя вместе с парнем, оставляя Араса наедине с его мыслями. Пленник лишь сильнее стиснул зубы, ощущая, как напрягаются мышцы под тонкой тканью одежды, когда дверь с противным, затягивающимся железным скрежетом захлопнулась, отрезая его от внешнего мира. Сжав кулаки до побелевших костяшек, Арас снова погрузился в окружающую его абсолютную темноту. Но теперь казалось, что в ней находился не просто человек, а разъярённый зверь, прикованный цепью к этому мрачному месту, готовый разорвать свои путы при первой же возможности. Эраф, отвернувшись от массивного, ржавого железного контейнера, где находился парень, погасил тусклый луч фонаря. Его свет, до этого выхватывавший из мрака лишь пыльные стены и обшарпанный пол, теперь исчез, оставив после себя лишь густую, осязаемую темноту. Подняв голову, Эраф двинулся прочь по длинному, тягучему подземному коридору, который казался бесконечным лабиринтом, ведущим из старой, заброшенной парковки. Путь наверх, занял всего несколько минут, и вот Эраф уже спокойно подошел к припаркованной машине. Его тут же обдал прохладный вечерний ветер, что будто невидимый хищник, уже бросал в лицо колючие, острые снежинки. Поправив высокий ворот своей темной, плотной куртки, Эраф не спеша, словно смакуя момент, достал из внутреннего кармана пару добротных кожаных перчаток. Этот неторопливый жест, сопровождаемый легким шорохом кожи, привлек внимание юноши, что до этого стоял у машины, как призрачная фигура в полумраке. — Ну, что твоя просьба выполнена в полном объеме, — проговорил парень приблизившись. — Он хоть живой? — Переживаешь? — Мне до него дела нет, — тут же буркнул светловолосый юноша, отводя взгляд. Эта явная реакция лишь слегка позабавила Эрафа. Его внимание невольно задержалось на розовых от холода щеках парня, на длинных ресницах, украшенных застывшими снежинками, и на тонких губах, плотно сжатых, без малейшего намека на улыбку. — Сколько ты будешь его там держать? — спросил Лоер косясь на парня. — А, что есть предложения? — Нет, я забрал то, что мне нужно, а на него мне плевать, — отрезал юноша, холодно и решительно. Он уже повернулся, намереваясь уйти, но резкий оклик Эрафа заставил его замереть. — А со мной, как рассчитываться будешь? — спросил тот. Он сделал пару шагов к Лоеру, сокращая дистанцию так, что воздух между ними, казалось, загустел. Опершись рукой о холодный металл машины, Эраф навис над юношей. Лоер, несмотря на внезапное приближение, оставался непоколебим, глядя прямо в глаза парня, цвет которых отражал тусклый свет уличного фонаря. — Мне этот псих тоже не особо нужен, — сказал он, пожав плечами, будто отбрасывая ненужную заботу. — Тогда зачем твои люди за ним следили? — спросил Лоер подозрительно посмотрев на своего собеседника. — Интерес, — Эраф улыбнулся, но в его глазах мелькнул едва уловимый блеск. Лоер не стал долго думать, сунул руки в карманы куртки и прислонился к машине, отводя взгляд, чтобы не выдать своего недовольства. — Сколько? — Хочешь заплатить мне? — Эраф усмехнулся, его взгляд скользнул по серьёзному, но такому молодому лицу Лоера, будто оценивая самого хозяина этого дивного личика. Но Лоер промолчал не став отвечать на этот вопрос, будто требуя чтобы тот сам озвучил нужную сумму. — Знаешь, я предпочитаю не денежную плату. — Тогда чего тебе надо? — вырвалось у Лоера машинально, с глухим недовольством, но без тени вызова. Он не стал спорить, лишь напрягся, ожидая ответа. Эраф, словно почувствовав эту податливую готовность к подчинению, ухмыльнулся едва заметно. Момент был идеален. Его рука, облаченная в грубые кожаные перчатки, метнулась вперед с хищной грацией. Пальцы, скрытые под плотной кожей, впились в подбородок Лоера, заставляя его лицо повернуться с неожиданной силой. Лоер вздрогнул, ощутив холодное прикосновение и грубую хватку, но не вырвался. Его тело напряглось, как натянутая струна, а взгляд, обычно острый, теперь стал ледяным, полным сдерживаемого раздражения. В этот миг, когда их лица оказались так близко, а взгляды встретились, в глазах Эрфа мелькнуло что-то похожее на предвкушение, а в глазах Лоера — холодное ожидание. Этот безмолвный контакт, полный напряжения и невысказанных эмоций, и был ответом. — Ну, что скажешь? — Эраф ухмыльнулся, и его большой палец, будто клеймо, скользнул по нижней губе Лоера, заставляя юношу инстинктивно сжать их в тонкую линию. Молчание было единственным ответом, но оно кричало о понимании. Лоер чувствовал, как внутри него клокочет отчаянное желание вырваться, отказаться, но тело отказывалось повиноваться. Он знал, что Эраф — это не просто человек, а воплощение долга, который будет взыскан любой ценой, и эта цена, он был уверен, окажется для него невыносимо высокой если парень позволит себе отказ. Отстранившись, Лоер демонстративно отвернулся, с трудом убирая руку парня от своего лица. С тем же застывшим, почти болезненным выражением он открыл дверь машины, и сел на пассажирское сиденье. Проводив его взглядом, в котором читалось явное удовлетворение, Эраф направился к рулю. Так же молча, но с уверенностью хищника, занял место водителя. Лишь после этого взревел мотор, колёса похрустели по снегу, и машина тронулась, увозя парней в неизвестном направлении. Темнота окутала комнату, словно плотное одеяло, а воздух наполнился густым, пряным запахом табака. Серые струйки дыма медленно поднимались к потолку, размываясь в объятиях ночи, создавая атмосферу таинственности и ожидания. Эраф, устроившись на кровати, с безразличием поднес к губам бокал с крепким напитком. Запах алкоголя резко ударил в нос, и, лишь коснувшись губ, он почувствовал легкое жжение, предвещание чего-то большего, чем просто вечерний отдых. В этот момент дверь приоткрылась, привлекая его внимание, и в проеме появился юноша. Влажные светлые волосы прилипли к вискам, а капли воды, скатываясь по локонам, падали на его шелковый халат, создавая мелодичный звук, подобный немым каплям дождя о стекло. Эраф отставил бокал, с интересом уставился на Лоера. Тот, не произнося ни слова, остановил взгляд на обнаженной груди Эрафа, расписанной татуировками, и его руках, спокойно лежащих на одеяле. Лоер, почувствовав на себе взор парня, поднял глаза к Эрафу. Понимая, что затяжка не принесет облегчения, он медленно потянулся к шелковому поясу, распахивая халат. Шелк, скользнув с его тонких плеч, упал к ногам, обнажая белоснежную фигуру, как статую, вырезанную из мрамора. В тусклом свете комнаты линии тела казались особенно выразительными, а каждая деталь — от изгиба бедра до плавной линии шеи — вызывала в Эрафе неодолимое желание прикоснуться, исследовать. В воздухе повисло напряжение, как натянутая струна, готовая разорваться в любой момент. Каждый миг тянулся, будто вечность, и в этом молчании скрывалось множество невысказанных слов и желаний. Лоер, казалось, тоже ощущал это напряжение, его дыхание стало чуть более частым, но глаза так и не сменили холодного выражения. Медленно двинувшись к кровати, Лоер приближался позволяя похотливым глазам разглядеть своё обнаженное тело. На вид нежное и хрупкое, без единого изъяна, а на ощупь нежное и манящее. Приблизившись к кровати, Лоер не говоря ни слова медленно отбросил одеяло, открывая взору тело Эрафа. Крепкий пресс, обнаженные бёдра, и линию паха, что сразу привлекла к себе внимание. Но Лоер старался отогнать от себя эти ненужные мысли, заставляя своё тело двигаться. Медленно сев на парня, Лоер обхватил его за шею руками, начал тереться о каменный орган уже горячо дышащего парня. Эраф же с некой забавой положил руки на обнаженные бедра юноши, будто желая увидеть какой будет реакция Лоера. Но на лице ничего не отразилось, будто юноша уже не раз проходил через подобное. Но этого было недостаточно. Лоер казался куклой, механически выполняющей заученную программу, его взгляд был стеклянным, а тело — неподвижным, словно высеченным из камня. Эраф, словно не выдержав этой отстраненной, почти пустой гримасы, которая застыла на лице Лоера, резко взял парня за подбородок. Его пальцы, сильные и уверенные, сжали тонкую кожу, притягивая к себе. Лоер не сопротивлялся, его тело подалось безвольно, но радости или ответного желания на его лице не было — лишь легкая, едва заметная тень недоумения. И вот их губы встретились в медленном, тягучем поцелуе. Сначала это было лишь соприкосновение, прохладное и неуверенное, но затем Эраф углубил его, и в этот момент, неожиданно, по телу Лоера пробежала дрожь. Сжав его бёдра Эраф приподнял его за ягодицы, после чего навёл свой орган на нежное отверстие. Тело пронзило током когда парень не спеша вставил член без особых прелюдий и колебаний, продолжая целовать Лоера. — Тц… аккуратней можно? — запил юноша, с нескрываемым недовольством. — Сегодня ты мой, так что все будет как я скажу! Поцеловав парня в ушко, будто извиняясь за свою резкость, Эраф принялся насаживать Лоера сильнее сжимая его гладкие упругие ягодицы. Казалось что Эраф сгорает от температуры, но это лишь истинные желания исходящие от него. Член парня набухал лишь сильнее внутри Лоера, а тот периодически делал плавные и порой резкие толчки от чего Лоер слегка кривился но в какой-то степени получал удовольствие. — Ах… мх… Но терпение Эрафа словно истекло, и парень взял инициативу на себя, повалив того на кровать. Юноша даже не успел ощутить всю мягкость постели, как тот вновь вошёл в него, грубо и стремительно, заставляя выгнуться в пояснице. Лоер едва успел приоткрыть губы, чтобы произнести хоть слово, как губы Эрафа, горячие и требовательные, снова накрыли его, не оставляя ни малейшей возможности для звука, лишь глухой стон, застрявший в груди. — Ах… н…не, так быстро… Ах! Но Эраф был глух ко всему — ни слова, ни жалобные стоны юноши не достигали его слуха, словно растворяясь в холодной тишине комнаты. Сейчас он обладал властью над Лоером, а его тело было лишь марионеткой в руках другого, что делал с ним всё, что вздумается, без тени колебания. Лоер же, сдерживая рыдания, которые рвались из груди с каждым вздохом, терпеливо ждал, когда этот кошмар, этот гнетущий холод внутри, наконец закончится. Каждое новое прикосновение, каждое движение Эрафа отзывалось в нем волной отвращения и бессилия. Он старался отключиться, унестись мыслями куда-то далеко, туда, где не было этого запаха чужого тела, этой грубой силы, этого унизительного ощущения собственной беспомощности. Но реальность была слишком навязчивой, слишком жестокой. Она врывалась в его сознание с каждым вздохом, с каждым сдавленным звуком, который юноша не мог полностью заглушить.

***

Холод и темень, как два невидимых хищника, нависли над крышами домов, окутывая город в свои ледяные объятия. Звуки машин, подобно стонам раненого зверя, и гомон людских голосов, как шепот призраков, прокатывались по пустынным дорогам и мокрым тротуарам. А в мерном такте падающих капель, будто вырвавшись из самой бездны отчаяния, раздался единственный, пронзительный крик. — Вор! Ловите вора! — вопил мужчина, от ярости и бессилия, глядя в спину убегающему ребенку. Мальчишка, будто испуганный зайчонок, нёсся сквозь редкую толпу, расталкивая прохожих с безжалостной решимостью, без какой-либо мысли обернуться. Прижимая к груди украденное портмоне, как единственное сокровище в этом враждебном мире, он скрылся в одном из темных, узких переулков, где тени сгущались, поглощая последние отблески уличных фонарей. А затем, растворившись подобно в воздухе, исчез во дворе ближайшего дома, где царила полная, непроглядная тьма. Промокший до нитки, и перепачканный крупицами грязи, Эраф, сбивая дыхание, проскользнул в один из подъездов, следуя за очередным мужчиной, который, не замечая его, открыл дверь. Мальчишка не стал следовать за ним, поднимаясь по лестнице, а юркнул под нее, в сырой, затхлый полумрак, где протянулись теплые, гудящие трубы. Именно там, в этом убогом, но относительно теплом убежище, на потрёпанном, старом одеяле, которое казалось таким же изношенным, как и их жизни, расположился его брат. Бледный, измученный, с запавшими глазами, он походил на мертвого, что не мог открыть веки, словно сама жизнь покинула его тело, оставив лишь оболочку. — Брат! — позвал Эраф продрогшим голосом. Только тогда, под этим отчаянным зовом, веки, бледные и неподвижные, едва заметно дрогнули. С видимым усилием, будто преодолевая невидимую преграду, тот открыл глаза. Затуманенный, словно покрытый тонкой пеленой тумана, взгляд брата скользнул по мокрому лицу Эрафа, и по его промокшей, тяжелой одежде. — Эраф… — прошептал он, едва слышно. — Как ты? — спросил Эраф, опустившись рядом. Его рука, протянутая к лицу брата, тут же обожглась о горячую, бледную кожу, будто он коснулся раскаленного угля, и это обжигающее тепло пронзило его насквозь, заставив вздрогнуть. Тревога, холодная и липкая, охватила Эрафа, его взор метнулся по исхудавшему телу брата, а затем замер на лице, где каждая морщинка. — У тебя сильный жар…– констатировал он, чувствуя, как его собственные пальцы холодеют от ужаса, а сердце сжимается в предчувствии беды. — Всё хорошо… не переживай так за меня. — Я схожу куплю лекарства, подожди немного, ладно? — попросил Эраф, медленно отстраняясь. — Но… у нас же… нет денег, — решил заметить тот. Однако стоило ему разглядеть серьёзное выражение лица брата, как в голове всё прояснилось само собой. — Эраф… ты же не украл деньги? — Не думай об этом сейчас. Сначала мы вылечим тебя, а потом, клянусь мы вернемся в наш дом, — произнес он, почти с хищной ухмылкой. Другого выхода у Эрафа не было, и это понимание жгло его изнутри, подстегивая к действию. После того, как отец был безжалостно убит, платить за квартиру стало нечем. Их, двух юнцов, выбросили на улицу, словно ненужный мусор, буквально выпихнув из единственного места, которое они могли назвать домом. Оставалось лишь одно — воровать, чтобы выжить, и скитаться по темным, сырым подвалам и промозглым подъездам. Но Эраф не собирался мириться с этой чудовищной несправедливостью. Он был готов на все. Он пойдет воровать, если это будет единственным способом сохранить жизнь себе и брату. Мальчонка будет прятаться от полиции, как загнанный зверь, лишь бы уберечь его от этой жестокой реальности. И он вернет все, что у них было отнято — не только дом, но и достоинство, что у них безжалостно украли. Вот только реальность оказалась куда страшнее, чем он мог себе представить. Вернувшись после очередной вылазки, Эраф сжимал в потном кулаке украденные купюры. Но, нырнув под лестницу, он замер, будто пораженный молнией. Брата не было. В полумраке царила зловещая тишина, нарушаемая лишь тихим скрипом расшатанной оконной рамы, на верхнем этаже. На продавленном матрасе, служившем им обоим кроватью, сиротливо лежало лишь потрёпанное, изношенное одеяло, источавшее запах сырости и безысходности. Больше ничего. Ни записки, ни следа, ни малейшего намека на то, куда мог подеваться его маленький брат. Конечно Эраф сразу бросился на поиски, крича имя брата, срывая голос. Он носился по грязным дворам, заглядывал в темные подъезды, спрашивал у хмурых прохожих, но все было тщетно. Дни тянулись мучительно медленно, превращаясь в бесконечную череду бессонных ночей, полных отчаяния и страха. Его брат пропал, словно растворился в серой, безжалостной городской среде. А вместе с ним исчезло и всякое желание Эрафа вернуться к нормальной жизни, к той призрачной надежде, что еще теплилась в его душе. И вот, в то самое утро, когда пошёл первый снег, когда белые хлопья, будто саван, укрыли грязные улицы, Эраф был задержан за бродяжничество и мелкое воровство. А их дороги с братом окончательно оборвались, и больше не пересекались.