Это лишь лихорадочный сон [ It's Just a Fever Dream ]

      — Нил, для такого маленького роста ты весишь как цементовоз, — жалуется Элисон, откашливаясь из-за попавшего ей в рот локона рыжеватых волос.              Нил, ничуть не раскаиваясь, широко раскидывает руки и поудобнее устраивается у нее на коленях.              Элисон отворачивает голову, пытаясь увернуться от мельтешащих прядей.              — Куда приходится весь этот твой вес?— бормочет она.              — На его член, ха, — невозмутимо говорит Робин, усевшись напротив них и лениво потягивая пиво.              — Робин! — упрекает Джереми, развалившись боком на ногах Кевина и упираясь плечами в подлокотник дивана.              — Не делайте такие удивленные лица, — пожимает плечами Робин. — Элисон сама себя подставила.              — Ничего не хотите нам рассказать? — спрашивает Кевин, переводя пронзительный взгляд с Робин на Нила и обратно.              — Блядь, нет, — тут же отвечает Робин. — Я по девочкам. А Нил… — она неопределённо указывает на него, — кем бы он там ни был.              Нил сжимает губы, наверняка сдерживая на кончике языка заготовленную ответку. Робин продолжает:              — В любом случае, у меня есть глаза. А Нил расхаживал в этих плавках, чуть ли не совращая всех вокруг.              К несчастью, у Эндрю тоже есть глаза. Он не просил становиться свидетелем того, как Нил вылезает из бассейна, весь мокрый, с дорожками воды, струящимися по телу, затвердевшими на ветру розовыми сосками, в шортах, непристойно облепляющих точёные ноги и задницу.              Эндрю предпочёл бы выколоть себе глаза, чем застать это зрелище. Слишком поздно; образ уже врезался в память, и его невозможно стереть.              Эндрю давно обеспечил себе особое место в аду благодаря грехам, куда более изобретательным, чем похоть. Но сегодняшний вечер сулил еще больший риск свободного падения — прямиком в ад, в ту глубокую яму, что зияла под ним. И всё из-за брата Кевина: вода в бассейне облизывала его кожу, шорты очерчивали форму, каждая линия его тела была отточена, чтобы растерзать рассудок Эндрю.              Если Эндрю отбросит остальное, корень проблемы был очевиден. Всему виной Кевин. В тот день, когда Нилу исполнилось восемнадцать, он начал таскать его на каждый концерт, каждую вечеринку, каждую тусовку, которую когда-либо организовывала их разношерстная компания друзей.              «Я бы предпочёл, чтобы он напивался под моим надзором», — настаивал тогда Кевин, извечно опекающий старший брат.              Вот только Нил вообще не пьёт. Никогда не прикасается к наркотикам. Он просто появляется – иногда с Робин, иногда один – прячется за кулисами, а затем исчезает в толпе, когда Эндрю и Кевин выходят на сцену. Вечно присутствующий, вечно неуловимая проблема с этими темно-лазурными глазами, острым языком, гибкими ногами и талией, которую Эндрю уже ощущает в своих объятиях.              Мест всем не хватает; это объясняет, почему половина группы сидит друг на друге, хотя и не объясняет, почему Нил выбрал Элисон своим насестом. Из костра вылетают искры, яростно пляшут языки пламени. Ночь не особо холодная, но легкий бриз, проносящийся по заднему двору, вызывает мурашки по голым рукам Эндрю, заставляя его тосковать по кожаной куртке. Он не встает. Он устроился на самом удобном расстоянии от огня, дразнящего своим жаром.              Он опрокидывает шот виски, щеки пылают румянцем. Вокруг него влажные тела дрожат в надвигающемся прохладном сумеречном воздухе, кобальтовые тени сталкиваются с теплым светом лампочек, развешанных над головой.              — О, у меня есть идея, — объявляет Элисон, нарушая тишину, пронизанную тихой музыкой из динамиков.              — Боже, помоги, — бормочет Жан, крепко скрестив руки на груди.              Она игнорирует его, вместо этого тянется к бандане Нила, уже проигрывающей битву с его непослушными кудрями. Уверенным рывком Элисон высвобождает ткань, и его волосы ниспадают, всё ещё влажные, вспыхивая на свету.              Нил протестует, пытаясь вернуть вещь обратно, но Элисон быстрее. Она аккуратно складывает бандану ловкими пальцами и отводит её чуть подальше, чтобы он не мог дотянуться.              — Давай по-честному, — заявляет она.              Любопытство берёт верх. Одна бровь изгибается, когда он позволяет ей завязать ему глаза импровизированной повязкой. Она крепко толкает его в плечо, и он запинается.              Если до этого Нил и не привлекал к себе внимание группы, то, стоя с завязанными глазами всего в нескольких шагах от костра, он окончательно затмевает всё. Все взгляды устремлены на него, пока Элисон крутит его, словно пиньяту.              — Кричи, когда будешь готов выбрать следующую жертву, — предупреждает она.              — Э-э, — произносит Нил, шатаясь, и его голос едва слышен на фоне смеха и свиста.              — Нил! Сюда! — зовёт Джереми, что звучит нелепо, ведь он сам разлёгся у Кевина на коленях.              — Нет уж, нахуй, — бормочет Кевин.              Робин вызывается с резким:              — На меня!              Остальные тоже разбрасываются собственными именами, голоса нарастают хором.              Только Эндрю молчит, наблюдая, как Нил покачивается, сжав кулаки в собственных волосах, борясь с головокружением.              — Готов! — кричит Нил.              — Осторожнее, там огонь, — звонко отзывается Элисон, с совершенно бесполезным замечанием.              — Знаю, я чувствую, — резко отвечает Нил, хмурясь.              Он резко поворачивает к дивану Эндрю, направляясь прямо к коленям Жана. Но тут Робин, необъяснимо одержимая хаосом, выставляет подножку и ломает ему планы.              Нил спотыкается.              И падает прямо на колени Эндрю.              Эндрю инстинктивно ловит его, придерживая за талию, а руки Нила сами собой обнимают его за плечи.              — Привет, — выдыхает Нил, его губы медленно изгибаются в чувственной улыбке, словно он и собирался оказаться там с самого начала — с завязанными глазами или нет.              Эндрю замирает под этой улыбкой, просчитывая следующий шаг, продумывая ответ, который не даст ему попасть в ещё более сложную ситуацию.              Первым делом: Кевин. Придется с ним разобраться. Эндрю поворачивается, готовясь к шквалу его суровых взглядов, но обнаруживает, что внимание Кевина направлено куда-то в другую сторону. Он всё ещё пытается, без особых усилий и успеха, спихнуть Джереми с колен. Джереми лишь смеётся, как всегда упрямый, и крепче обхватывает Кевина ногами за талию.              Нил прижимается к Эндрю, перенося большую часть веса ему на левое бедро. Возвращая взгляд на Нила, Эндрю видит, что тот стянул повязку с глаз. Призрак улыбки мелькает в блеске его глаз, но теперь с неким напряжением. Он разжимает челюсть и спрашивает хриплым шепотом:              — Все нормально?              — Думаешь? — отвечает Эндрю, приподняв одну бровь.              Нил встречает вызов лицом к лицу, глаза его решительно прищурены. Он приоткрывает рот, возможно, собираясь с какими-то безрассудными словами, но так ничего и не произносит. Появляется Элисон, вырывает бандану из слабой хватки Нила и снова складывает её в аккуратную полоску.              — Кто следующий? — бодро спрашивает она.              — Он, — тут же отвечает Кевин, наконец с безжалостной эффективностью спихивая Джереми.              Джереми сваливается с дивана, надувшись.              — Это было грубо.              Кевин встаёт, покидая вожделенное место на диване, и объявляет:              — Принесу ещё напитков.              — Сделай мне какао! — кричит ему вслед Джереми, пока Элисон надевает ему повязку на голову. — Мне холодно.              Кевин показывает ему фак и удаляется, но его выступление проходит впустую, ведь Джереми этого уже не замечает.              — Как готовить мой, ты знаешь, — напоминает ему Эндрю ровным голосом. — Два шота Бейлиса, Кевин.              Кевин отвечает ещё одним средним пальцем и наконец отступает, как нормальный человек.              Едва он уходит, рука Нила сжимает стакан с виски Эндрю.              Эндрю не отдаёт его сразу. Не потому, что ему всё равно, выпивает ли Нил — весь план Кевина много лет назад заключался в том, чтобы позволить ему экспериментировать под присмотром, выработать терпимость, прежде чем безудержная свобода и студенческая тусовка вцепятся в него мёртвой хваткой, — но Нил так и не повелся на это. За два года он так и не распробовал виски. Что делает это маленькое вторжение ещё более странным. Эндрю удерживает стакан, и получает толику удовлетворения от того, что не так сговорчив. Что от него останется, если он просто возьмёт и позволит Нилу делать всё, что тому вдумается?              Нил закатывает глаза, его пальцы тёплые, почти нежные, обхватывающие кулак Эндрю.              Именно это прикосновение, больше, чем что-либо на свете, заставляет Эндрю смягчиться.              Нил опрокидывает шот виски, обнажая линию глотки, куда можно было бы впиться зубами, и тут же сглатывает, захлёбываясь от кашля.              Эндрю, не шелохнувшись, забирает стакан обратно. Он пьёт сам, поглощая вкус губ Нила собственными.              — Отвратительно, — заявляет Нил, прочищая горло, и, в диком противоречии, тянется к стакану.              Эндрю пожимает плечами и позволяет ему.              Он отводит взгляд, когда Нил снова опрокидывает виски. Нил слишком близко. Ближе, чем когда-либо. Эндрю не может понять, что это значит, — или что он может с этим сделать — лишь ощущая злобное трепетание в животе, которое он пытается заглушить, наблюдая, как Джереми лениво кружится в руках Элисон, а по его лицу пляшут отблески пламени.              — Но я вижу, в чём прелесть, — тихо произносит Нил, помешивая остатки янтарной жидкости; всего несколько капель.              — Да? — подсказывает Эндрю.              — Это жжение в горле, — говорит Нил, поднимая глаза. — Жар в груди, — в доказательство он прижимает край стакана к груди Эндрю, прямо над гулким биением двух сердец — одного живого и настойчивого, другого — сокрытого тенью тёмных порывов и безрассудных решений.              Эндрю стоит на краю одного из них и не двигается, не сводя глаз с Нила, пока остаток ночи не утихает.              Нил первым нарушает эту тишину, допивая последний глоток, а затем слизывает капли с губ. Эндрю замечает лёгкую дрожь в его руке.              — Я налью ещё, — говорит Нил, почти вставая, почти выскальзывая, но Эндрю крепко сжимает его талию рукой, тонкую и изящную, и снова опускает к себе на колени.              — Тебе достаточно, — говорит Эндрю.              Нил закатывает глаза, не впечатлённый, прежде чем наклоняется, его голос касается края уха Эндрю.              — Ты когда-нибудь перестанешь обращаться со мной как с ребёнком.              Знак вопроса растворяется в дрожании слов, слетающих с его губ.              Эндрю не удостаивает его ответом, поскольку Нил не задал нормального вопроса. Он лишь ждёт, когда Нил отступит, снова проложит расстояние между ними. Но секунды тянутся, вязкие от желания, а Нил не двигается. Его нос касается шеи Эндрю, грудь поднимается, когда он глубоко вздыхает, прежде чем выдать ещё одно признание:              — Блядь, как же приятно ты пахнешь.              Слова с шипением пролетают по позвоночнику Эндрю, спускаясь прямиком к его члену. Это голос – грубые аккорды, сжатые желанием. Это близость, жар, обжигающий словно огнём, и его аромат: солнцезащитный крем и хлорка, высыхающие на ночном ветру; лето, запертое в одном вдохе.              Нил слишком медлит, задерживая на нем взгляд. Поэтому Эндрю отталкивает его, но не раньше, чем притягивает ближе, крепко обхватив поперёк живота рукой, прижимая к себе на один разрушительный удар сердца. Его задница скользит по твёрдому члену Эндрю, когда он наклоняется ниже, горячо дыша ему в ухо.              — Веди себя хорошо.              Затем он отпускает его.              Эндрю осторожно поправляет штаны, благодарный за тусклый свет, скрывающий это от остальных.              Свободно дрейфующая, Элисон пытается снова схватить Нила, втянуть его в игру с вращением. Нил лишь качает головой и опускается на землю у ног Робин. Та наклоняется, шепчет ему что-то, но Эндрю отводит взгляд, заставляя себя поймать более спокойный ритм, что-то, что погасит огонь в груди.              Алкоголя становится больше, или меньше; разговоры проплывают мимо него, пока он разваливается на диване, глядя на небо, с которого сдёрнули звёзды.              И тут его осеняет: Кевин так и не вернулся с какао.              Так что Эндрю отправляется на поиски, вооружившись более ровным дыханием и более твёрдой поступью. Он довольно быстро находит его у дверей патио, наблюдающего за происходящим, словно это не его вечеринка, будто бы это не его друзья.              Эндрю на мгновение колеблется, гадая, как долго Кевин стоит здесь, неподвижный, словно заржавевшая цепь, прежде чем пройти мимо него на кухню.              На столешнице его ждёт кружка горячего шоколада. Эндрю знает, что это для него, ведь это единственная кружка, утопающая в маршмеллоу. Запах подтверждает, что «Бейлис» там тоже есть, хотя напиток уже почти остыл.              Он всё ещё сглатывает, тщетно пытаясь справиться с нарастающим беспокойством. Как много застал Кевин? Что вертится у него в голове, пока он смотрит на Эндрю этим пустым, вызывающим тревогу взглядом?              — Эндрю, — наконец произносит Кевин.              Эндрю ставит кружку, готовясь к столкновению.              — Что? — он уже защищается, уже в порыве вылезти из кожи.              — Ты обдумал мою идею? — спрашивает Кевин, выходя из тени, выглядя невзрачным, совсем не таким пугающим, как представлял себе Эндрю.              Эндрю сильнее вжимается руками в столешницу, облегчение выливается в сдержанный смех. Ну конечно. Он должен был догадаться — одержимость Кевина работой затмит всё.              Они вместе пишут музыку с тех пор, как Эндрю с ним познакомился. С самого первого дня, когда Кевин — его новый сосед — вошёл в комнату, взглянул на плакаты «Smiths» и «Cure» над кроватью Эндрю, коротко кивнул в знак одобрения и, обходя любезности, спросил, что ещё слушает Эндрю. Незамедлительно последовал допрос о собственных музыкальных способностях Эндрю.              Эндрю не планировал проводить время в колледже с пальцами в мозолях от гитарных струн, ища себя среди запутанной круговерти жанров, часами репетируя в грязном гараже родителей Кевина. Но альтернативы не было. По крайней мере, в то время. Так что он сдался, подхваченный волной, последствий, что оказались далеко за пределами его представления.              С тех пор их партнёрство наделало много шума. Поистине поразительным было то, как оно продержалось и в колледже, и потом, ещё долгое время после того, как большинство участников группы успели прийти и уйти. Все, кроме Рене, которая решила остаться и всё ещё играла на барабанах. Позже она привела к ним Жана: их стойкого, угрюмого басиста, который, как ни странно, идеально вписался в этот разношерстный состав. Джереми пришёл с лейблом, больше заинтересованным в стиле участников «Day & Night Monsters», чем в менеджменте.              Звукозаписывающая компания «Лисья Нора» была вовсе небольшой, чтобы позволить им делать всё, что им вздумается: совмещать эмо-рэп Эндрю с преданностью Кевина альтернативному року и шугейзу. Но исполнение было достаточно компетентным, принеся им постоянную аудиторию, известность и череду концертов с полными залами средней величины по всей стране. Четверть миллиона подписчиков в Instagram — почти исключительно благодаря неутомимому менеджменту Элисон, с такой мизерной оплатой, что Эндрю понимал, не будь она финансово обеспечена, они бы никогда её не потянули.              На удачу или проклятие, их друзья становились им коллегами, а коллеги — семьёй. Границы размывались, пока Эндрю не перестал заморачиваться с тем, чтобы выискивать эти пределы.              Сегодня монета встала ребром. Он избежал потенциального гнева Кевина за то, что заманил Нила к себе на колени, хотя и не по собственной воле. Цена: бремя одержимости Кевина вне студийных часов.              — Я правда думаю, что это хорошая идея, — повторяет Кевин, не дождавшись ответа от Эндрю.              — Да что ты? — размышляет Эндрю, пока тянет время, пытаясь засунуть своё недовольство поглубже.              На бумаге идея не так уж ужасна: больше сольных выступлений в туре, возможность для Эндрю исполнять свою музыку. Но Эндрю не наивен. Он понимает истинную натуру этой свободы, — всё тот же поводок, но более блестящий. Он держит его привязанным к Кевину, питает текстами, которые Эндрю пишет практически только для них, не даёт ему скатиться к хрупкому шансу собственной карьеры, к разбитой мечте, которую он оберегает осколками стекла в груди.              — Знаешь, это был Нил, — добавляет Кевин небрежным, но взвешенным тоном, с той мыслью, которая явно не давала ему покоя весь день. — Он показал мне твою песню. Она мрачная. Но мне нравится.              А, Нил. Круг замыкается, возвращая к самому сердцу сложностей.              Но Эндрю пока не готов высечь эту истину из плоти. Он сдерживается от насмешки над похвалой Кевина. Разумеется, эта песня мрачнее, чем их привычный репертуар.              Если Кевин приходился звездой — чистым светом прожектора, в колыбели ладоней судьбы и таланта, выкованного по линии крови, — то Эндрю был чёрной дырой. Ничем из ниоткуда. Живой тенью на сцене, выскальзывающей на бэк-вокал или куплеты речитативом, когда это было необходимо. Эти двое, конечно, могли сосуществовать, но их гармония была в лучшем случае хрупкой. Метеором, готовым упасть в любую минуту.              Порой барьеры представали перед Эндрю; и беспокойство преследовало его по пятам каждый раз, когда он брал в руки гитару. Песни рождались в приступах мании: ночами, растянутыми в лихорадочные сны из-за бессонницы и сигарет, и треками, законченными лишь с разгорающимся рассветом.              Одной из таких ночей он выложил результат в свой личный аккаунт, перебирая струны в алькове красного света в углу комнаты, сидя на кровати и отбивая ритм ногой в такт, пока телефон не опрокинулся и не оборвал запись. Он не пропустил комментарий Нила — одинокий эмодзи с глазами-звёздочками. И всё же он не мог понять, что заставило того показать трек Кевину.              А Кевин, в свою очередь, был одержим идеей вставить трек в сет-лист их предстоящего тура. Он представил это так, будто Эндрю должен быть благодарен. Словно это было всем, чего он когда-либо хотел.              Но проблема желания в том, что сначала нужно познать его форму, увидеть грани, прежде чем оно тебя уничтожит.              — Как тебе угодно, — наконец говорит Эндрю. Потому что Кевин всё ещё смотрит на него, словно ожидая настоящего ответа. И это всё, что Эндрю готов дать.              По крайней мере, этим вечером. Он делает небрежный глоток холодного какао и похлопывает по своему карману с пачкой сигарет.       Как минимум, это всегда достоверный повод уйти: подышать, покурить на улице.              К тому времени, как он обходит дом и закуривает на крыльце, чувствуя, как никотин разливается по венам, Эндрю точно знает, что больше не вернётся. Эта ночь ему ещё уготовила удовольствия, и он намерен их найти.              У вселенной тоже есть свой способ ответить, когда она хочет быть жестокой. Или ироничной. Он не удивляется, слыша, как кто-то следует за ним к обочине, где его ждёт мотоцикл, зная, кто это, по хаотичному ритму шаркающих по асфальту «конверсов».              Его Honda Rebel притаилась матовым зверем рядом с элегантным Kawasaki Z650 Жана. Эндрю тушит сигарету носком ботинка, прижимая шлем рукой к телу, и поворачивается, встречаясь взглядом с Нилом – неукротимой синевой в туманном свете фонарей.              — Вот так уедешь, никому не сказав «пока»? — обвиняет Нил, будто это имеет значение, словно они не увидятся завтра в студии или дома у Кевина – на поверхности солнца, по орбите которого они все вращаются, хотят того или нет.              — Пока, — тускло говорит Эндрю.              Нил решительно шагает вперёд, но колеблется, глубоко засовывая руки в карманы шорт.              — Помнишь? Ты говорил, что, когда я вырасту, ты меня покатаешь, —дразнящие нотки смягчают слова, расслабляют напряжённую линию его плеч.              Эндрю помнит. Он бы не забыл и без своей идеальной памяти. Нил, будучи всё ещё в старших классах, плелся за ним с испачканными чернилами руками, вытерпев часы их провальной попытки сыграть кавер «Echo & the Bunnymen» в гараже Кевина. Если кто-то и заслуживал всепрощения после этого, так это, пожалуй, Нил, но не поездку на мотоцикле Эндрю, не с Кевином, что наверняка подал бы иск против них обоих.              Так что Эндрю тогда уклонился от ответа, пообещав день, который может так и не наступит.              Но этот день настал. Вот только…              — Ты не то чтобы вырос, — говорит Эндрю, натягивая шлем, оставляя ремни свободными.              — Это… — начинает Нил, борясь с улыбкой. — От тебя это удар ниже пояса.              Эндрю прикусывает губу, сохраняя бесстрастное выражение лица. Шутка на языке — о том, насколько ниже пояса он мог бы быть, — к счастью, остаётся неозвученной. Вместо этого он выдаёт наотрез:              — У меня нет второго шлема.              Нил покачивается на носках, с внезапной серьёзностью изучая проблему. Затем, в одно мгновение, его лицо озаряет искрой сменяющихся эмоции.              — Что думаешь о краже? — спрашивает Нил, его глаза блестят, а улыбка безрассудна.              Эндрю отвечает вздохом, что вопит о поражении.              ___              Эндрю осознаёт всю глубину своего ужасного решения сильно позже, и лишь волнами, захлестывающими организм шоком, что он проживает, содрогаясь.              Первая волна накатывает, когда Нил снимает шлем, всё ещё сидя верхом на мотоцикле, его локоны разлетаются по обветренным щекам. Формально, шлем принадлежит Жану, украденный из дома. Их преступление остаётся нераскрытым, по крайней мере, пока. Ни звонков, ни сообщений.              Эндрю стоит проверить телефон, отойти от мотоцикла. Но он не может оторваться от взгляда Нила.              Нет, это неправда. Первая волна сбила его с ног раньше. Когда Нил крепко обнял его за талию, коснувшись носом затылка Эндрю в отголосках той опасной пропасти, с шёпотом: «Блядь, как же приятно ты пахнешь».              Они ехали по извилистым улочкам, вырвавшись из тисков пригорода. Эндрю держал газ под контролем, выпустив на полную мощность только на шоссе I-10, где в этот час не было оживленного движения. Мотоцикл размывал их, превращая в полосы мелькающих огней, мир сжимался до вдоха, что едва мог сделать Эндрю.              Череда красных светофоров остановила их на Первом шоссе, прежде чем дорога выплюнула их за Санта-Монику. Атмосферу заливали пропитанный солью воздух и шум волн.              Эндрю может чувствовать это в глубине горла, к этому ощущению добавляется терпкий дым. Эндрю не позволяет Нилу отобрать у него сигарету.              Игры подходят к концу.              — Хочу послушать остаток трека, который ты выложил, — говорит Нил, слезая с мотоцикла.              Песок с пляжа наползает на парковку, навязчивый, он наверняка забьётся в подошвы ботинок Эндрю, когда тот доберётся домой. Он бездумно растирает его в пыль своим шагом, слабый перед неизбежным, и начинает напевать, дразня судьбу. Он намеренно фальшивит, слова вырываются сквозь зубы тихим свистом:              — Я притворюсь, что ты мой, скажу прелестную маленькую ложь, маленькую ложь, и мне скрутит позвоночник, пока не парализует полностью.              Нил опирается на байк, подножка стоит под ним, не шелохнувшись, бросая вызов Элисон и её колкостям по поводу его веса.              — Мне нравится, — говорит Нил.              — Лжец, — ответ Эндрю машинальный, дразнящий, ведь он знает, насколько вялым было его исполнение. — Я чувствую предвзятость.              — Верно. Но я всегда считал, что ты хорош, — признаётся Нил, продевая руку сквозь взъерошенную ветром прядь.              — А сейчас? — спрашивает Эндрю против воли, несмотря на то, что сигарета дотлела до фильтра, несмотря на то, что ему больше не за что держаться.              — А сейчас предвзятости стало столько, что я не знаю, что с ней делать.              Нил замирает после своих слов, между ними сгущается шторм.              Эндрю ступает в его сердце, и Нил расставленными пальцами прижимается к его груди. Ещё одно воссоздание их прежнего контакта.              — Кевин, — начинает Эндрю, прежде чем они переступят последнюю черту и сдадутся буре.              Нил стонет.              — Можем не начинать?              Но как же не начинать? Кевин — тот, кто связывает их; без него они бы не знали друг друга, не оказались бы здесь. Даже если бы Эндрю перестало заботить мнение Кевина, это не избавило бы его от вселенского страха неправильного обращения с этой хрупкой вещью, предлагаемой сейчас в форме сочных губ Нила, наркотика, который ему предстоит попробовать.              — Ему это не понравится, — говорит Эндрю.              — Ему никогда ничего не нравится, — возражает Нил, не отрывая взгляда от губ Эндрю.              — Интересно, с чего бы? Я таких больше и не знаю, — невозмутимо произносит Эндрю, и время сжимается в один безжалостно затянутый вздох. Он вспоминает все те разы, когда Нил и Кевин были поглощены собственной орбитой, не обращая внимания ни на что вокруг, не замечая направленный на них флирт.              Нилу будто хочется закатить глаза, но он этого не делает. Он слишком сосредоточен, заворожённый меняющимися очертаниями губ Эндрю.              — Мы не настолько похожи, — возражает он.              — Не на столько, — соглашается Эндрю и проводит губами по линии губ Нила, ловя тихий вздох, прежде чем отстраниться. Зрачки Нила расширяются, голубые радужки расплываются тёмным морем.              Эндрю слишком устал, чтобы истолковать этот взгляд. Нил делает это за него: сжимает в кулаке воротник Эндрю и сталкивает их губы в жгучем поцелуе, в котором смешиваются жар, никотин, виски и соль, вырванная из воздуха, покрывая влажную поверхность их губ.              — Эндрю, — стонет Нил, и это слишком, слишком быстро. Но Эндрю наконец осознает, что его разматывает. Он ясно видит, как рушится, когда Нил прижимается к нему, не оставляя между ними ни пространства, ни вдоха.              Они целуются, пока на невидимом горизонте бушуют волны, время утекает в лунном свете, что пронзает неохотно расступающиеся облака. Эндрю отстраненно замечает натриево-желтое свечение фонаря на парковке, визг шин отъезжающей машины, свист подростков, направляющихся к пляжу.              В конце концов, они вынуждены разойтись. Они пытаются отдышаться, все еще вцепившись друг в друга мертвой хваткой.              — Так приятно пахнешь, — мурлычет Нил, губы у него покрасневшие и покусанные Эндрю.              — Ты говорил, — тянет Эндрю.              — Ваниль?              — «Том Форд».              — Нет, точно ваниль, — ошеломлённо настаивает Нил. — Как крем праздничного торта.              — Маршмеллоу. Из какао, — говорит Эндрю, почти закатывая глаза. — Лучшее, что я могу предложить.              — Хорошо, — говорит Нил и прижимается к ноге Эндрю возбужденным членом, едва ли не слишком настойчиво.              — Чего ты хочешь? — спрашивает Эндрю хриплым голосом, в очередной проигранной битве за ровное дыхание, которое не может восстановить.              — Какие у меня варианты? — губы Нила растягиваются в полуулыбке, и на щеке появляется сокрушительная ямочка.              Весь мир, будь это во власти Эндрю. Но сейчас:              — Петтинг. Дрочка. Минет.              — Всё, что ты назвал? — спрашивает Нил, наклоняя голову.              — Какой жадный, — поддразнивает Эндрю, целуя ямочку, уже жаждущий её возвращения, хотя его гложет страх всё испортить, оставить синяки, которые не сойдут.              — Испорченный? — предлагает Нил, договариваясь.              — Ещё нет, — заверяет Эндрю и отстраняется, чтобы увезти его куда-нибудь ещё. Не в свою квартиру. Слишком опасно: соблазн оказаться в постели, с игрушками и лубрикантом. Комфорт обернётся искушением, что им не нужно. Ещё нет, — повторяет он самому себе раз за разом.              Они вновь садятся на мотоцикл и едут дальше по побережью. Нил и раньше был близко, но теперь он в невыносимой близости прижимается к спине Эндрю, сдавливая ему грудь, обнимая за талию тёплыми ладонями.              Эндрю ведёт их на заброшенную смотровую площадку. Это участок частной собственности; он уже рискует, рассчитывая на покров ночи, что должен их утаить. Они паркуются на холме, океан расстилается тёмной бездной у их ног, близлежащий город гудит, словно живое существо, беспокойные огни отбивают пульс.              Эндрю не тратит время впустую. Нил же теряет драгоценные минуты, отвлечённый видом, хотя его руки блуждают, жаждущие плоти. Обычно Эндрю был бы настороже, ожидая, когда нахлынет дискомфорт, но прикосновения Нила не давящие, не навязчивые. Они успокаивают его разум, изгоняют износившиеся от времени воспоминания, давая Эндрю возможность преследовать одну цель: вырывать из Нила стоны, доводя его до безумия.              Он обхватывает член Нила, тяжелый и горячий, сквозь резинку шорт, проводя ладонью. Нил шипит, перемежая мольбы с именем Эндрю, и Эндрю с радостью подчиняется, опускаясь на колени и принимая его целиком.              Нил стонет, выдавливая по слогам: «Эндрю, ебать…», а его пальцы скользят по волосам Эндрю, бёдра дрожат. Обычно Эндрю не такой нетерпеливый, но, господи, у Нила такой большой, идеальный, погруженный в глотку Эндрю. Он сосёт небрежно, мокро и неустанно, пока ноги Нила не начинают дрожать, и у него не вырывается сдавленный стон, когда он кончает, изливаясь в рот Эндрю.              Вкус интенсивный, изысканный. Эндрю раскатывает сперму по языку, прежде чем проглотить. Он гордится – так безмерно – плавно поднимаясь, отряхивая колени чёрных джинсов. Это похоже на личный рекорд. Гордость согревает его грудь, чувство предательски близко к вечности, и он молится, чтобы это не было так, ведь не сможет с этим жить.              — Чёрт, прости… я… — запинается Нил, натягивая шорты.              Эндрю затыкает его поцелуем и сжимает кулаком свой ноющий член, высвобождая из джинсов. Он читерит, растягивает удовольствие, останавливаясь, срывая с губ Нила новые стоны, отказываясь кончать за те пять секунд, которые ему бы потребовались.              Затем он кончает себе в руку, одаривая Нила собственным сдавленным стоном; Нил ловит его и воспроизводит, развратно впиваясь ему в губы. Эндрю смотрит, как Нил слизывает сперму с его пальцев, и нетерпение пронзает его, заставляя член дёргаться с обновлённым интересом.              — Отвезёшь меня домой? — спрашивает Нил, понимая, что они оба снова возбуждены.              Эндрю соглашается. Но Нил тут же жалуется, подъезжая к дому Ваймаков.              — Я имел в виду к тебе домой, — бормочет Нил.              — О, да что ты? — тон Эндрю невинен, а вот его мысли — нет. Он представляет, какими изощренными способами Кевин его прикончит.              Должно быть, одной этой мыслью он призывает дьявола, потому что телефон Нила громко и резко вибрирует среди мертвой тишины улицы.              — Кевин? — спрашивает Эндрю.              Нил качает головой.              — Робин. Блядь, я же обещал её подвезти.              Эндрю не комментирует его неудачи как друга. Он слишком занят наблюдением за байком Жана, всё ещё припаркованным у обочины, за самим Кевином, идущим от входной двери, и гневом, сквозящим в каждой черте его лица.              — Где вас, блядь, носило? — спрашивает он.              — Ездили в «Мак авто», — говорит Эндрю.              — Были на пляже, — в то же время отвечает Нил.              Эндрю трёт лицо. Разные оправдания лишь выставляют их ещё более повинными, даже если это не так.              — Скажи мне, что у тебя ничего не было с моим братом, — произносит Кевин, переводя взгляд с одного на другого.              — У меня ничего не было с твоим братом, — отвечает Эндрю, невозмутимо повторяя за ним.              — Да боже, — Кевин закрывает глаза, а затем снова резко распахивает их. — Было и ещё как.              — Кев, — вмешивается Нил.              Кевин игнорирует его, голос у него глухой и резкий.              — Я тебя прикончу.              Эндрю молчит, уже предугадав именно такую ​​реакцию. Это почти утомляет.              — Давай тогда побыстрее.              Но Кевин лишь оседает на тротуар, стиснув зубы.              — Ты в курсе, что он девственник?              — Кевин, что за нахуй? — шипит Нил, теперь уже сам кипящий от ярости.              — Откуда бы мне знать? — мягко говорит Эндрю. — И, что ещё важнее, с чего бы меня это волновало?              — В таком случае ты себе не помогаешь. Я убью тебя, — напоминает ему Кевин, всё ещё прожигая взглядом с тротуара.              — Нет никакого «случая», — резко отвечает Эндрю.              — Он прав, — говорит Нил. — Я хотел этого. Мне понравилось. Здесь нет ничего такого.              — Ты что? — Кевин беспомощно опускает руки и смотрит на Нила. — Ты этим не занимаешься. Ты не ищешь случайных связей. Тебе даже никто никогда раньше не нравился.              — Кев, можешь перестать? — Нил кривится.              Но Кевин продолжает, уже тише, словно слова, которые он произносит, причиняют боль:              — Сейчас я понимаю, что тебе уже давно нравится Эндрю.              — Ненавижу тебя, — кипит от злости Нил.              Эндрю понимает, что этот момент ему больше не принадлежит. Возможно, это шанс, которого он ждал, чтобы выскользнуть, отложить конфронтацию на неопределённый срок. Он делает шаг, прежде чем Кевин снова заговорит, мягко, смирившись, словно человек, идущий на эшафот.              — Да как угодно. Возвращайся в дом.              — Нет, я поеду с Эндрю, — отрезает Нил, едва сдерживая ярость.              — Немного поздновато для проявления бунтарства, не думаешь? — размышляет Кевин.              — Нет, — отвечает Нил, и Эндрю приходится обернуться, чтобы увидеть на его лице лукавую улыбку. — Как раз вовремя.              Кевин вздыхает, открывая, как и Эндрю, новые глубины ада. Его взгляд устремляется на Эндрю.              — Если ты причинишь ему боль… — начинает он, заводя тираду.              Эндрю поднимает руку, прерывая его. Он уже слышал всё это раньше, в собственной голове. Но теперь голос тише, заглушён чем-то более важным: ярким описанием того, чего он хочет, чего он ещё может научиться желать — проживать дни, спать по ночам, ощущать нежные прикосновения к вискам по утрам.              Нил ждёт его, забираясь на мотоцикл, словно это стало для него второй натурой, всё ещё неся с собой украденный шлем.              — Жан в ярости, — пытается Кевин, в последний раз в попытке их остановить. — Если тебе не похер.              Эндрю всё равно. Он мало что может сделать, чтобы успокоить окружающих.              — Он останется на ночь, — загадочно добавляет Кевин, выдавая больше, чем Эндрю хотел бы знать, но недостаточно, чтобы разобраться в происходящем. Клубок связей становится всё более запутанным, нити стягиваются всё туже.              Эндрю может позволить себе поразмыслить об этом позже, понаблюдать со стороны. Но не сегодня. На эту ночь он заполучил Нила, и до рассвета ещё несколько часов. Так что он бросает через плечо, как всегда, сухо: «Рад за тебя». И уходит.              К Нилу. К его улыбке, ямочки на щеках которой проступают в тусклом свете. К вопросу, который Эндрю уже предвкушает, ослепляющему, как вспышка стробоскопов на сцене: «Можно я поведу?»