The Fault in My Code/Ошибка в моем коде

      Уилл хотел навестить Чилтона, но не смог пересилить себя и переступить порог больницы. Дело было не столько в мерзком виде его обгорелой кожи или запахе антисептика, смешанного с мертвой плотью; эти вещи были Уиллу знакомы, и к ним он был готов. Возможно, дело было в том, как остро он ощущал полное отсутствие вины при мыслях о том, что сделал, о том, что — как он говорил себе — сделал ненамеренно.       Уиллу доводилось раньше врать время от времени, но после встречи с Лектером он превратился в законченного лжеца.       Поэтому, вместо визита в больницу, он отправился на небольшую похоронную службу по Мэттью Брауну, и стоял теперь в последнем ряду небольшой группы людей. На нем был мятый костюм и галстук, который того и гляди грозил его придушить. Жизнь превратилась в череду случайностей. Пару дней назад, наматывая круги вокруг БГБДДП, Уилл услышал, как два вышедших после смены санитара обсуждали, что несмотря на то, что «парень однозначно не заслужил, чтобы его так прикончили», они не пойдут на похороны человека, вступившего в сговор с Ганнибалом Лектером. Он оставил свои контактные линзы в отеле, когда собирался сегодня утром.       Близких у Мэттью оказалось не так-то много — мать, младший брат и несколько знакомых. Уилл надеялся, что его присутствие останется незамеченным, — просто очередное незнакомое лицо в большой толпе, но размер процессии не оставлял ему шансов: он выделялся, как искривленный большой палец на кисти.       Он не пошел на саму службу; он задержался снаружи, сосредоточившись на тактильных ощущениях от соприкосновения пальцев правой и левой руки. Как будто если бы он прижал их друг к другу достаточно сильно, то смог бы соскрести собственные отпечатки. Похмелье делало его раздражительным, а от пребывания на кладбище он чувствовал себя так, как будто мертвецы вплотную подобрались к нему. Ноты органа доносились из церкви. Уилл задумался, закончилось ли заключение Абеля Гидеона в карцере.       Его заметили лишь когда пришло время похорон. Мать и брат Мэттью бросали взгляды, сначала любопытные, затем неловкие. Брат был оказался достаточно уверенным, чтобы подойти к нему. Он прошел по пружинистой траве и остановился перед Уиллом, уставившись на ужасный узел его галстука.       — Вы знали Мэттью? — спросил он. Его голос дрожал, но спина была идеально прямой. Он стал мужчиной дома. Тем, кто должен заботиться об оставшихся.       — Да.       — Кто вы? — прозвучало, скорее, требовательно, чем вопросительно.       — Уилл Грэм.       Уилл не ожидал какой-либо реакции, но внезапно получил ее. Выражение лица юноши изменилось на удивленное, затем — на смятенное, и в конце концов он вцепился Уиллу в предплечье, прежде чем тот подумал отойти. Его одинакового оттенка глаза были прикованы к лицу Уилла. Ему, должно быть, было не более двадцати или около того.       — Вы? Это вы, правда?       Уилл осторожно освободился из хватки и потянул за узел галстука. Он правда совсем не умел их завязывать. Более-менее ему удавалось совладать только с зажимами для галстуков, хотя Молли обычно выбрасывала любые, которые он покупал.       — Он сказал, что мы никогда вас не встретим, но вы... идемте, идемте, — потянул его парень, и Уилл внезапно оказался в первом ряду, прямо перед отполированным гробом, разглядывая блеск и элегантность изящного дизайна последнего пристанища Мэттью Брауна.       — Мама, это Уилл Грэм. Это Уилл Грэм, — подчеркнул мальчик.       Маска вежливого безразличия на лице женщины тут же пошла трещинами, сквозь которые проглядывали ее горе и боль. Она осмотрела его с ног до головы, и Уилл отстраненно подумал, что вот сейчас она залепит ему пощечину. Он бы ей позволил, если бы она захотела его ударить. Но только один раз. Не более одного раза.       Но когда она обвила его руками и обняла так крепко, как будто в нем было что-то, что могло не дать ей рассыпаться на куски, он одеревенел. Мать Мэттью посмотрела ему в лицо сухими глазами и потянулась, чтобы коснуться его, как сделала бы мать. Так, как, он думал, возможно, сделала бы мать.       — Я никогда не думала, что встречу вас, — прошептала она, и в ее голосе была такая искренняя убежденность, что Уиллу пришлось физически отстраниться от нее. Ее любовь, оседая воском, делала его кожу грязной.       — Мне жаль, — сказал он, и это звучало неправильно, но ему было нечего предложить кроме извинений.       — Он прятал вас, так же как прятал свою жизнь, — продолжила она, как будто не слышала его слов. Как будто он не вывернулся из ее объятий. — Всего лишь односторонняя связь, но он сказал, что вы так хорошо это переносите.       — Что?       — Отношения. Вы потеряли свою вторую половинку, а Мэттью обрел в вас часть себя, — она смягчилась, увидев, насколько Уилл был потрясен. Вежливое равнодушие сменилось материнским инстинктом. — Простите, это не… не при таких обстоятельствах мы хотели с вами познакомиться. Я мать Мэттью.       — Я знаю, — медленно сказал Уилл. Боковым зрением он заметил зеленый глаз, совсем как был у Мэттью, и темный, как черный турмалин на солнце.       — А это Марк, но я уверена, вы это и так знали. Он говорил, что показывал вам фотографии, хотя нам он показал всего одно ваше фото за все время. В профиль, вы на ней еще выглядели таким серьезным. Я вас не узнала.       В голове у Уилла был вихрь из мыслей. Он подумал об отстраненных разговорах, неровных шагах, не попадавших в такт с его собственными, о тени, которая не была осязаемой, двигалась незримо. Он был невидим, потому что хотел быть невидимым.       Но это не значит, что он был таким со своей семьей.       — Простите, — снова сказал он. Значит, Мэттью сказал, что он был его любовником на протяжении последних трех с половиной лет. Его односторонней связью, но той, что Уилл так достойно нес.       — Я говорила ему, что это место однажды просто убьет его, — грустно сказала она. — Он говорил, что вы тоже это ненавидели — его пребывание там.       — Да.       — У вас есть семья, Уилл? Вы… вы держитесь?       Уилл с трудом сглотнул под наплывом ее беспокойства. Хотел бы он знать, волновалась бы его мать так же, если бы он умер, и Ганнибал заявился на его похороны в криво завязанном галстуке, ошиваясь где-то на периферии. И смог бы Билл Грэм вообще найти его мать, чтобы сообщить о том, что Уилл мертв.        — Я стараюсь, — сумел он выдохнуть.       Он решил, что Ганнибал не позволил бы себе криво завязать галстук. На нем был бы свежевыглаженный костюм, что-то в клетку, возможно, как тот, что был на нем при аресте.       — Он говорил, что вы человек немногословный, — призналась мать Мэттью. — Я это вижу, но думаю, ему это вполне подходило.       — Вы правда ловите убийц? Он говорил, что вы ловите убийц, — заявил его брат, Марк.       — Я стараюсь. — Горло пересохло. Ему нужно было выпить.       — Они поймали того, кто его убил, и это главное, — сказала она. — Я не понимала, за что его туда забрали, за что вообще арестовали… он не говорил. А вам говорил, Уилл?       — …Он не говорил, — сказал Уилл. Он дернул узел галстука, и резко вдохнул.       — И от вас он хранил свои секреты, — неодобрительно сказала она. Уилл с изумлением смотрел на ее глаза — ни слезинки не блестело в них.       — Простите, — в который раз повторил он и убрал руки в карманы пиджака, просто чтобы лишить себя возможности их выкручивать.       Когда мать Мэттью приблизилась и опустила руки ему в карманы, переплетя с ним пальцы, Уилл не стал ее отталкивать. Он подарил ей это мгновение — воспоминание об отношениях, которые никогда не существовали. Ложь, построенную на том, что Мэттью Браун не хотел выставить себя дураком в глазах собственной семьи.       Он пообещал позвонить, проводил их до машины, принял поцелуй в щеку от матери и рукопожатие от Марка Брауна — крепкое и многообещающее. Когда они уехали, он долго стоял у могилы, глядя вниз. Поблизости для кого-то другого оставили свежий венок из цветов. Не чувствуя особой вины он вырвал одну розу из венка и положил на свежую землю.       Он надеялся, что, когда могильщики вернуться, чтобы утрамбовать дерн, они похоронят под ним и цветок.       Зеллер позвонил, когда он пытался развязать дурацкий галстук в ванной. Уилл ответил на вызов раздраженным мычанием, пытаясь подцепить очередную сатиновую петлю.       — Джек на совещании, но я хотел сказать тебе, что мы нашли место. Выслали за тобой машину, выезжаем через тридцать.       Тридцать минут до служебного самолета, который отвезет его в логово Великого Красного Дракона. Уилл посмотрел на себя в зеркало, сорвал наконец галстук и облегченно вздохнул. Чтобы выпить времени хватит.       — Хорошо.       Он надел линзы, потому что ему было проще сосредоточиться, когда окружающие не пытались исподтишка рассмотреть его глаза. Когда они подъехали к ветхой, облупившейся громадине в конце убогой улочки, он поднял на нее взгляд и упер руки в бока, хмурясь.       — Тебе плохо от расстояния? — спросила, подходя Беверли.       Уилл бросил на нее убийственный взгляд.       — Бывало и хуже, — сказал он обрывисто.       Дом впустил его, тихо нашептывая о скрываемых внутри секретах. Уилл отпер дверь ключом, который им отдали в агентстве по недвижимости. Сперва им пытались отказать, но судебный ордер не оставлял другого выбора, и Уилл быстро помог секретарше завершить звонок, который она внезапно решила совершить, когда они зашли в офис. Это могли быть обычные дружеские сплетни, но Уилл не собирался рисковать — другом на том конце мог оказаться Долархайд.       — Джо Смит, — пробормотал он. Ему разрешили пойти первым, как он и просил. Остальные зайдут позже, когда у него будет достаточно времени, чтобы вдохнуть вкус Красного Дракона. Убедить полицию не переворачивать здесь все вверх дном было непросто, но в конце концов, они были достаточно любезны, чтобы ограничиться быстрой проверкой и освободить помещение, убедившись, что в доме никто не скрывался. Фрэнсис Долархайд больше здесь не жил.       Что ему тут делать, когда охота уже началась?       Но запах его все еще витал здесь. Джо Смит — плохое имя. Зато в доме престарелых подумали, что он был мормоном, и потому в его личную жизнь никто не лез. Хорошее прикрытие, подумал Уилл. Отличное даже.       Пыль покрывала мебель, и он мог видеть те места, где прятался Красный Дракон. В углу стояло глубокое кресло, и на нем пыли не было в отличие от двухспального дивана, который в ней буквально утопал. Уилл опустился в кресло, поерзал и устроился поудобнее. Это было место, предназначенное для умиротворения и планирования. Это был его трон. Сбоку стоял небольшой проектор, а на противоположной стене была натянута белая простыня. Преисполненный любопытства, Уилл осторожно взял первую катушку с пленкой.       Что любил смотреть Красный Дракон?       Уилл представил себе, что его пальцы были умелыми и быстрыми. Великий Красный Дракон должен был знать, как с легкостью размотать пленку и поставить запись. Только к тому моменту, как Уилл разобрался, как работает проектор, он понял, что в этом они с Красным Драконом точно не совпадали: он ненавидел старую пленку.       Проектор жужжал и тихо пощелкивал. На простыне появилось зернистое изображение, и когда Уилл поднял на него глаза, ему показалось, будто его рот был набит ватой. Перед ним сидел Фредерик Чилтон и потел от страха с ног до головы, будучи привязанным ко стулу.       — Мне выпала великая честь… я у-видел… я увидел с изумлением… изумлением… и благоговением… Великого… Красного Дракона.       Уиллу не нравилось видеть его голым, уязвимым и обнаженным, как в день появления на свет. Уилл сделал его таким; сделал мишенью. Так же, как сделал мишенью Мэттью Брауна.       — Я б-богохульствовал против него… изрыгал ложь, исходящую от доктора У-Уилла Грэма. Все сказанное было л-ложью, ложью, но О-Он милосерден. Я буду служить Ему, и… в с-служении, искуплю свой грех. Уилл Грэм… протяни руку назад, У-Уилл Грэм… протяни ее за спину, к-коснись… выступов… выступов твоего таза… почувствуй, где соединяется позвоночник. Э-Это… именно то… место… где Красный Дракон сломает… т-тебя.       Мелькнула тень от движения, и Уилл широко раскрытыми глазами наблюдал, поднявшись из кресла, как Великий Красный Дракон вошел в кадр. У Уилла ушло несколько секунд на то, чтобы осознать, что он смотрел на великолепную, красивейшую татуировку, а не на живое создание из плоти и крови. То, как Долархайд извивался, двигался, создавало иллюзию, будто двигалась спина дракона. Будто сам дракон дышал. Морда повернулась в сторону, склонилась; Уилл склонился вместе с ней, сделал шаг вперед и вынужден был остановить себя от броска, когда Красный Дракон бросился и вцепился зубами в рот Чилтона, стиснул челюсти.       Чилтон взвыл от боли; колесики кресла дребезжали, ударяясь об пол. Об этот самый пол, — оглушено осознал Уилл и отступил на шаг. И на еще один. Красный Дракон зарычал, Чилтон — закричал. И Уилл мог только смотреть, чувствуя в равной степени ужас и изумление при виде Чилтона: кровь лилась из его безгубого рта вниз по белоснежным зубам и подбородку; реки крови заливали кожу. Он кричал, кричал, кричал, и Уилл упал на колени, закрыв голову руками, крича вместе с ним.       Проектор щелкнул и выключился; Уилл прижал лоб к старому, уродливому ковру и тяжело задышал. Он схватился за голову, вместо того чтобы протянуть руку назад и коснуться того места, о котором говорил Красный Дракон, того места, где он намерен был сломать его.       Уилл мучительно отказывался делать, как ему сказали.       — Да пошел ты нахуй, — прошипел он в ковер. — Пошел нахуй.       Потребовалось много времени, чтобы подняться и приняться исследовать остальную часть дома. Он заставил себя это сделать, потому что, если он действительно собирался заставить Ганнибала убить его, то должен был узнать, как жил Красный Дракон. Так было правильно. Так было уважительно. Скорее всего, Красный Дракон близко познакомился и с семьей Хессов, и с Пэнтерами, прежде чем напасть. Так что Уиллу казалось логичным, что он собирался поступить так же.       Когда он вышел из дома, то кивнул команде, чтобы они заходили, а сам остался околачиваться у машины. Он раздраженно потянул за перчатки, стягивая их, и засунул руки в карманы, доставая телефон. Пальцы заплясали по клавиатуре телефона, и он позвонил Джеку.       — Его здесь нет, я знаю, — сказал Джек.       — Мы прервали его, — ответил Уилл. Он прикусил щеку, представил ощущение плоти, рвущейся об эмаль. Он представил, какой на вкус была кожа Чилтона. Должна была быть не очень — в конце концов, она же сгорела.       — Что?       — Он собирался прислать нам видео с Чилтоном, но мы его прервали.       — Статья Лаундс вышла, так что теперь он, наверное, знает.       — Теперь все знают, — сказал Уилл. Он потер больной глаз, скрытый линзой.       — Где твой разум сейчас?       — Он снимал убийства, Джек. Мы знаем, что он работал с пленкой раньше, а теперь знаем, что он заснял убийства. Все записи должны быть здесь. Это логово Красного Дракона.       — Ладно, но где ты сейчас мыслями? — в интонации Джека сквозила неуверенность и сомнения. — Ты их смотрел?       — План все еще хорош, — заверил его Уилл и начал ходить туда-сюда.       — Мы можем предположить, что он… — услышав внезапный смешок Уилла Джек замолчал. — Что, черт возьми, тут такого смешного?       — Помнишь, как в Куантико один студент сказал при тебе, что «мы можем предположить»? — спросил Уилл. — Ты подошел к нему, всунул ему в руку кусок мела и заставил его писать «П-Р-Е-Д-П-О-Л-О-Ж-И-Т-Ь», пока он не исписал всю доску.       — …Помню.       — Ты выхватил у него мел, сунул ему в лицо и сказал: «КОГДА ТЫ ПРЕДПОЛАГАЕШЬ, ТЫ ВЫСТАВЛЯЕШЬ ОСЛОМ И СЕБЯ И МЕНЯ». — Уилл жестком показал, как подчеркивает буквы, слегка ухмыляясь.       — Он вел себя как мудак, — невыразительно заметил Джек.       — Я тоже веду себя как мудак, — добродушно ответил Уилл. — Предполагай сколько хочешь, но он клюнет на приманку.       — Как ты узнал, что его прервали?       — Он заставил Чилтона произнести целую речь о том, где именно Долархайд собирается сломать мой позвоночник. Он не стал бы этого делать, если бы не собирался прислать это мне. Он понятия не имеет, что мы здесь, иначе сжег бы все, чтобы скрыть улики, перед тем как уйти.       Тишина. Джеку это не показалось таким же смешным, как Уиллу. По правде говоря, Уиллу это было смешно только потому, что он знал — Красному Дракону тоже весело.       В животе что-то болезненно скрутилось. Ганнибал беспокоился о нем. Ганнибал страдал, пока его не было. Уилл подумал о том, чтобы провести пальцами по своей коже, чтобы проверить, пойдет ли она волдырями и ожогами, но не стал этого делать. Женщина в самолете была права — первый раз самый тяжелый. Становится легче, но лишь немного.       На следующий день Уилл лежал, вытянувшись на кровати и уставившись в потолок. Рядом лежала папка с записями Ганнибала по Долархайду и дело с фотографиями миссис Хесс и миссис Пэнтер. После последней встречи с Джеком, на которой в очередной раз обсудили общий план, у него появилось немного свободного времени. Он потратил это время на то, чтобы смотреть, как Красный Дракон извивался перед камерой, прежде чем броситься в нападение, снова и снова и снова.       Он снова и снова и снова проигрывал крики Чилтона.       Ему не нравилось, как тот подстраивался под каждое движение Красного Дракона. Как марионетка, которая не задавала вопросов, когда кто-то дергал за веревочку. Тогда это казалось логичным, но сейчас, держа фотографию Великого Красного Дракона и Жены, Облеченной в Солнце, он смотрел на огромные крылья и представлял их на плечах Долархайда. Это было величественное зрелище. И смертельное.       Уилл подумал, что знакомство с Красным Драконом продвигалось хорошо. Даже слишком.       Безумие Фрэнсиса Долархайда сквозь трещины проникало в рассудок Уилла. Он чувствовал его и понимал, что был в шаге от диссоциации. В тишине гостиничного номера он одновременно был и Уиллом Грэмом, и не Уиллом Грэмом, одновременно; и Красным Драконом, и не Красным Драконом. Не пытаясь с собой бороться, Уилл сделал глоток довольно-таки дорогого виски, который Беверли подарила ему в знак извинений, и позволил себе насладиться ощущениями, которые испытал Дракон, вырвав Чилтону губы.       Теперь, когда он вернулся в Балтимор, жжение утихло. Он гадал, захочет ли Лектер видеть его таким: с затуманенными, слишком стеклянными глазами, губами, обветренными от постоянного прикусывания, ногтями, изуродованными его привычкой грызть их в задумчивости.Уилл хотел пройтись, но знал, что в таком состоянии будет видеть окружающих людей по-другому. Как камень, из которого можно будет высечь Михаила. Он увидел бы их как инструменты; прекрасные инструменты своего Становления.       Долархайд был Красным Драконом; а кем же точно был Уилл Грэм? В тот момент, периодически поднимая фотографии миссис Хесс и миссис Пэнтер, он не мог сказать.       Молли разбудила его следующим утром, позвонив настолько рано, что он еще не успел протрезветь после вчерашнего вечера. Уилл неуклюже подобрал телефон и ответил на звонок лежа, вместо того чтобы сесть и позволить комнате закружиться перед глазами.       — Алло?       — Уилл?       — Молли, — сообразил он, и его голосе звучало благоговение в равной мере с ужасом. Она поставила его на паузу — это душило, и Уиллу все же пришлось сесть, чтобы он мог лучше дышать. Устроившись рядом на кровати, тень Красного Дракона наблюдала за ним. Комната бешено закружилась.       — У тебя такой голос, как будто ты пьян, Уилл, — сказала она.       — Я и так пьян.       — Ты не протрезвел с прошлой ночи, или уже набрался с утра?       Уилл был не уверен, почему ей было до этого дело, и даже хотел ее об этом спросить. Какая разница, Молли? Пауза означала конец, сколько бы другие ни пытались предположить, что в том, что это еще не абсолютный конец, есть надежда. Но он знал Молли и знал многих людей вроде Молли; пауза нужна была, чтобы сомнения заполонили их разум и задушили любую надежду на спасение отношений — если она вообще была.       — С прошлой ночи, — в конце концов сказал он, более-менее совладав с дикцией. — Ты меня разбудила.       — Прости, — сказала она, и эти слова звучали странно с ее конца провода.       — Не говори этих слов. — Он сделал долгий, мучительный вдох, закрыв глаза, чтобы комната перестала кружиться. — Ты… тебе не нужно говорить мне эти слова.       Она ничего больше не говорила, и он слушал тишину ее дыхания, прижимая телефон плечом к уху и пробираясь в ванную на шатающихся ногах. Ему нужно было смыть с рук ощущение Красного Дракона, скользящего в его постели, под его кожей. Он вытер их жестким полотенцем у раковины и взглянул в зеркало. Отражение угрюмо смотрело на него разноцветными глазами, и Уилл побледнел, вновь заметив их цвет.       — Насколько все плохо с выпивкой?       — Все в порядке.       — Уилл…       — У нас пауза, так что мне не должно быть стыдно врать тебе, — сказал он. Ему все равно было стыдно, но он был как раз достаточно пьян, и потому слова лились сами по себе, и Уилла это ничуть не беспокоило в текущий момент. Ему было любопытно, как опьянение ощущалось через связь: чувствовал ли Ганнибал себя тоже пьяным? Или он просто чувствовал себя оторванным из-за того, как приглушалась связь? Уилл определенно чувствовал себя как кость, выдранная из сустава. Его тело не принадлежало ему.       Его глаза не принадлежали ему.       — Но тебе все равно стыдно, — сказала она. — Я слышу.       — Да, — согласился он.       — Мои родители передают привет, — перевела она разговор, когда он больше ничего не сказал.       — И им привет.       — …Я видела статью, Уилл.       Он кивнул; вот и причина ее звонка наконец раскрылись.       — Все видели статью.       Не все. Мать и брат Мэтью Брауна, кажется, не читали Tattler News, и он любил их за это чуть больше. Когда они наконец найдут статьи о Мэттью, может быть, они увидят только часть, где он помогал психопату, а не часть, где психопат был родственной душой с псевдолюбовником Мэттью? Если бы в нем оставалось что-то для надежды, он бы страстно надеялся, что они просто позволят Мэттью Брауну покоиться с миром, и их воспоминания о нем не были запятнаны его ложью. Они не смогли бы любить его так же сильно, если бы поняли, что он солгал об отношениях; если бы узнали, что человек, которого он называл своим парнем, на самом деле был в отношениях с женщиной, которую он помогал убить.       Никто не может продолжать любить столь же сильно, когда эта любовь окрашивается чем-то неузнаваемым; чем-то, о чем они даже не подозревали; чем-то гнилым и страшным, чего стоит остерегаться. Возможно, близкие Мэттью будут любить его и дальше, но, как выяснила Молли на своем опыте, это не та любовь, которая способна выдержать испытание. Не та любовь, которая может расти.       — Как она узнала?       — Так же, как Фредди всегда все узнает, — многозначительно сказал Уилл. Это было неправдой; Фредди обычно узнавала не совсем законными путями, а на этот раз они сами вручили ей информацию на блюдечке.       В этот раз Уилл отказался позировать для фотографий.       — Ох, Уилл, — тихо вздохнула она, и этого Уилл уже не мог вынести: каждый звук жег его изнутри. Он продолжил разглядывать свое изможденное лицо в зеркале, сосредоточившись на том, как расширялись зрачки каждый раз, когда он фокусировал внимание на бордовом глазе.       — Ох, Молли, — ответил он, позволив легчайшим нотками сарказма просочиться в голос.       — Как ты себя чувствуешь? Я просто… ты один в том гостиничном номере, да? И тебе снова приходится пройти через все это из-за Лаундс, но теперь рядом с тобой никого нет.       — Нет, я не один, — прошептал он, прижимая телефон к уху. — Не беспокойся обо мне, Молли. Ведь поэтому ты и поставила нас на паузу, верно? Я не один; у меня есть Ганнибал-чертов-Лектер.       Он хотел, чтобы это прозвучало резко, но вышло мрачно. Он хотел уколоть ее, бросить ей в лицо тот факт, что она просто отошла в сторону и освободила дорогу психопату. Но, глядя на свой карий глаз, Уилл просто не смог найти в себе агрессию. Только агонию. Комната качнулась, и он качнулся вместе с ней, но сумел поймать баланс. Ему казалось, что он вновь погружается на глубину.       Она хотела спросить об этом. Он чувствовал ее жгучее желание узнать.       — Как… как он заставляет тебя чувствовать себя?       — Я смотрю в зеркало и не знаю, кто я теперь, — признался он. Он думал о Мэттью Брауне, чья жизнь оборвалась, потому что он был жесток, когда мог проявить доброту. А затем подумал о чистой агонии, в которую превратилось существование Чилтона потому, что он был жесток, когда мог просто отпустить ситуацию. — Я не узнаю собственное лицо. Это… это не мои глаза, Молли. Как я себя чувствую? Как, черт возьми, по-твоему, я себя чувствую, будучи родственной душой такого человека?       — Уилл…       — Я говорил, что это изменит меня, я всем это говорил; я говорил тебе, говорил Джеку, говорил Алане, говорил… всем. — Он смотрел на свои глаза, на тени под ними. Он сказал Джеку, что связь с Ганнибалом заставляет его чувствовать, словно окунул руки в черную краску и прижал их к глазам. Ему было интересно, что сказала бы Молли, если бы он этим с ней поделился.       — Ты говорил мне, — согласилась Молли. — Ты… пытался предупредить меня, а я все равно тебя подтолкнула.       — Я не так уж много пью, — попытался успокоить он ее. — Совсем немного.       Она замолчала на этом и спустила ему с рук ложь. Похоже, пока они на паузе, он может лгать ей сколько угодно. Наконец вытащив себя из ванной, он подумал, что это говорит о нем больше, чем о ней: простая разница в формулировке — «пауза», а не «вместе», «перерыв», а не «единение» — заставляла его чувствовать себя несколько менее виноватым за столь грубую и плохую ложь.       Уилл винил во всем алкоголь, потому что Молли разбудила его, когда он еще был в плену опьянения. Но когда он проснулся снова, уже позже, как и любой честный алкоголик, он прекрасно отдавал себе отчет в том, что виноват во всем был только он сам.