The Fault in My Code/Ошибка в моем коде

      Мэттью Браун жил в многоквартирном доме на окраине города с приличными толстыми стенами, плющом кудзу, ползущим по стене, и дверью, чей замок получилось взломать с относительной легкостью.       Когда Уилл шагнул в квартиру и задержался на лестничной площадке, он подумал, что мог бы просто попросить ключ, может быть, объяснить ситуацию кому-то, кто пожалел бы и впустил его. Но он устал объясняться. Он устал полностью понимать и распознавать то выражение смятения, за которым неизменно следовала жалость. Если что-то и доводило Уилла до ручки, то это жалость. А теперь, когда люди узнали о его гребаных глазах, его жалели все.       Что ты сделал со своими глазами, Уилл?       Квартира Мэттью была чистой, слегка спартанской в обстановке с определенной организацией, которая показывала, что он жил один, хотя мог бы снимать с кем-то напополам, чтобы сэкономить. Это была однокомнатная квартира; в спальне были простые синие одеяла, одна ванная с простой синей занавеской и одна фотография в гостиной мужчины в профиль, показывающая один голубой глаз.       Он долго смотрел на эту свою фотографию. Это была та, под которой Алана отметила его на Фейсбуке, что-то дразнящее и напоминающее о студенческих днях, когда все казалось в какой-то степени управляемым. Он выглядел моложе: морщины и усталость еще не поселились на его лице. Хотя образ был стоическим, как заметила мать Мэттью. А еще здесь его действительно можно было назвать красивым и целеустремленным, как его охарактеризовал Великий Красный Дракон.       Уилл сел на диван рядом с той частью стола, где стоял снимок, и попытался почувствовать место, служившее Мэттью Брауну домом. Место, в котором он мог жить без необходимости прятать себя. Он даже не мог быть честным со своей семьей, коллегами или друзьями. Он разыгрывал отношения перед семьей, с коллегами смеялся над связью Лектера, сетовал на одиночество перед друзьями.       Внутри квартиры он сначала не нашел ничего, что действительно ощущалось как Мэттью. Уилл устроился поудобнее на диване, пытаясь вообразить, как это делал сам Мэттью. Потом завис на кухне, разглядывая холодильник, на котором не было ни магнитов, ни приглашений на свадьбу, ни напоминаний о счетах, ни списка покупок. В самом холодильнике обнаружился контейнер с недоеденным яичным салатом, приправ было минимум, а молоко просрочилось. Уилл вылил его в раковину, чтобы, когда через день-два миссис Браун придет упаковать вещи сына, ей не пришлось бы делать еще и это.       На полке в гостиной стояли книги по биологии, психиатрии и родству душ. Именно там Уилл и смог прикоснуться к Мэттью Брауну, чью растерянность и озлобленность выдавали подчеркнутые абзацы, в которых обсуждалась односторонняя связь. Исследователи отмечали, что она фактически была равносильна отсутствию связи и на социальном уровне, и на уровне нервной системы.       Уилл застыл у полок с книгами по анатомии и по зоологии. Среди них была даже одна из его собственных книг — он не планировал издаваться, но Алана едва ли не заставила его, когда с ним связалось издательство. Монография была посвящена последствиям восприятия идеологии родства душ в раннем детстве и в рамках системы образования. В этом экземпляре на полях повсюду были заметки, сделанные мелким, убористым почерком.       Воздействие нормализованной «потребности» в родственных душах в молодом возрасте приводит к социальным ожиданиям позже?       В школах компании собираются, исходя из того, есть у кого-то родственная душа или нет. Был ли Грэм изгоем из-за того, что у него не было пары? Или он переживал из-за одиночества?       В тексте много насмешки.       Эта пометка относилась к главе, где Уилл обсуждал смягчение приговора для родственных душ в случае, если партнер просил судью проявить милосердие и не разлучать их.       Плохой опыт с родственными душами в детстве или юности?       Это было написано рядом с кейс-стади, который Уилл использовал, чтобы объяснить серьезные случаи травли детей, которые уже нашли свою родственную душу в начальной школе, другими детьми, которые не могли выразить собственную ревность или беспокойство, что не найдут ее.       Статистические данные по покупке цветных линз, чтобы скрыть родственную душу или, наоборот, притвориться, что связь с родственной душой установлена, отсутствуют (я покупаю зеленый №0394).       Грэм снова приходил к доктору Блум. Пожал мне руку, но в глаза не посмотрел.       Это было написано рядом с абзацем, обсуждающим самую редкую форму пары родственных душ: поэтапное соединение. Иногда один человек соединялся рано, и его глаз менял цвет. Это была односторонняя связь, которая никак не влияла на второго человека. Однако, спустя месяцы или даже годы, когда они встречались взглядом повторно, могла установиться полная связь. Уилл приводил примеры событий, которые могли произойти между этими моментами. Некоторые предложения были подчеркнуты и выделены цветом — буквы на этих страницах были чуть ли не смазаны от того, как крепко Мэттью держал книгу, когда читал эту главу.       Обложка книги была вся в заломах. Было видно, что ее любили, часто брали с собой и многократно перечитывали. Самый глубокий залом в корешке был как раз у раздела, посвященному поэтапной связи. Уилл почувствовал привкус отчаяния.       Он сел рядом с книжным шкафом, где, как он представлял, сидел бы Мэттью, и провел пальцами по буквам, написанным на полях. Эти слова дарили надежду, что может, если Уилл посмотрит на него еще раз, они наконец смогут соединиться. Так он наконец сумел найти Мэттью Брауна, тихо мечтающего о том, что если он просто подождет достаточно долго, Уилл увидит его таким, каков он есть — чем они могли бы быть.       Я подумал: «Что если бы он увидел кого-то вроде меня?»       Уилл прислонился головой к полке. Он поступил жестоко, когда мог проявить доброту. Он не мог выместить свой гнев на Ганнибале в то время, поэтому он сорвался на катализаторе, том, кто запустил реакцию, неизбежно приведшую к Молли и ее проклятой паузе.       Том, кто проводил самые тихие части своих дней, гадая, посмотрит ли Уилл на него однажды и увидит ли его по-настоящему.       Рядом с книгой по биологии стоял тонкий блокнот. Уилл поставил свою монографию на место, взял вместо нее блокнот и вновь присел у стены. Это оказался альбом для рисования, и Уилла что-то сжалось внутри, когда он открыл его. Альбом для рисования были интимными, как и дневник. Он видел слишком много, знал слишком много, но после того, что он сделал с Мэттью, он решил, что будет правильным наконец узнать, каким тот был человеком. Ради матери, которая обняла его у гроба сына и поблагодарила, Уилл собирался отдать свой долг.       Он увидел самого себя на этих страницах. И возненавидел себя немного больше.       Это были зарисовки, сделанные слегка неопытной рукой, но рукой, тем не менее, живого человека. Среди маленьких каракулей животных, скопированных из учебника зоологии наверху, Уилл нашел свои портреты и увидел себя — таким, каким его видел Мэттью.       И Мэттью видел его совсем не таким, каким Уилл видел самого себя.       Он выглядел задумчивым,       целеустремленным. На одной картине он улыбался, глядя куда-то в сторону, и Уилл вспомнил свою встречу с человеком, который из-за расстройства речи мог разговаривать, только когда Уилл не смотрел на него.       На многих он выглядел так, будто вокруг него было сияние, что-то большее, чем плоть, кость и цвет. Были искренние выражения, смиренные выражения. И пролистывая их, Уилл начинал понимать, каким он был в глазах человека, который его практически не знал. В каждой угольной линии были тоска и покой. Три с половиной года зарисовок, и небольших заметок на полях, которые отслеживали достижения Уилла с гордостью. 14 марта, переехал и начал работу в маленьком офисе. Направление — пациенты, пережившие горе или боль утраты родственной души. 21 мая, награжден сертификатом за лучшую лекцию по преодолению тяжелых жизненных ситуаций родственными душами. Рецензии коллег и посетителей положительные. 3 августа, положительный отзыв о работе опубликован в журнале. 12 октября, появление в суде, которое помогло освобождению родственной души, несправедливо заключенной в тюрьму — краеугольный камень дела его анализ 20 октября, встречается с кем-то? Как долго? 14 февраля, ее зовут Молли, и они не родственные души.       После подтверждения, что Уилл и Молли не родственные души, Мэттью вернулся к зарисовкам и заметкам о том, чем Уилл занимался. Все эти данные были общедоступными, и их было нетрудно найти. Должно быть, Мэттью узнал о Молли от Аланы; скорее всего, она говорила с кем-то в его присутствии. Он долго проводил пальцем по нажиму слова «не», впитывая ощущение облегчения у Мэттью, понявшего, что Уилл, может, и не соединился с ним, но по крайней мере он не установил связь ни с кем другим тоже.       Его вырвал из болезненных раздумий звук открывающейся двери, и он быстро встал, спрятав тетрадь под мышку, словно она была его. Мужчина, которого он не узнал, стоял в дверном проеме и выглядел озадаченным.       — Кто ты, черт возьми, такой? — потребовал мужчина. Уилл отметил ключи в руке, и бейдж на поясе.       Он подумал, может, успокоить мужчину, может, просто объяснить все. Слова, однако, застревали в горле. Вместо этого он указал на фотографию себя на тумбочке, словно это должно было сделать все понятным.       Люди впечатлительны; когда тишина распространяется и создаются пробелы, они сами находят объяснения, выдумывают истории, чтобы успокоить себя. У людей есть потребность знать, но когда раскрывается мало информации, они дополняют ее самостоятельно. И это сработало. Уилл наблюдал, как мужчина перевел взгляд с Уилла на фото и обратно. Уилл практически видел работу его мысли и то, как в эти секунды в его воображении создавался мир. Мир, в котором Уилл был родственной душой, которая только что пережила мучительную потерю, потеряв свою вторую половину.       — О, ты... ты был... Мэтта... — Его голос оборвался, и он кивнул. — Ты выглядишь... черт, прости. Я просто никогда не видел тебя тут. Я его арендодатель — ну, то есть, я сын арендодателя.       — Приятно познакомиться, — смог выдавить Уилл. — Я ухожу, если все в порядке.       — Да, бля, чувак... да.       Уилл прошел мимо него, и снова почувствовал этот чертов взгляд. Он презирал жалость. Он остановился в дверном проеме, и оглянулся.       — Его мать приедет забрать его вещи позже на этой неделе, — сказал он.       — Ты не... ты не хочешь их?       — Нет.       Уилл оставил его наедине с этой тишиной, и позволил мужчине сочинить свое оправдания о том, почему он не хочет оставшиеся после своей родственной души вещи. По дороге в отель, Уилл подумал, что это даже было логичным. Если бы он потерял самое дорогое, что у него было во всем мире, последнее, чего ему бы хотелось — помнить об этом.       Женщина, напротив которой он сел, выглядела старой, и от времени, и от жизни, полной секретов. Она смотрела на него через стол, и он смотрел на нее в ответ. Пальцами Уилл лениво постукивал по папке.       — Вы биологическая мать Фрэнсиса Долархайда, Мэриан Вог, — сказал он наконец.        У нее были разноцветные глаза и прическа, по которой сразу было понятно, что она жена политика.       — Я не поддерживала с ним контакт, — резко сказала она. Возраст подарил ей тонкие линии морщинок вокруг глаз от натянутых улыбок и жестоких взглядов.       — Социальные службы забрали его у вас вскоре после рождения, а после под опеку его забрала бабушка, ваша мать, примерно в пятилетнем возрасте, — сказал Уилл, игнорируя пронзительный, проницательный взгляд, которым она сверлила его. Во взоре двух разноцветных глаз таилось нечто решительно виноватое. — Позже, однако, вы забрали его обратно после рождения трех детей от вашей родственной души. Тогда ему было девять лет.       — Вы рассказываете то, что я и без вас знаю, доктор Грэм, — сказала она, меняя позу в кресле. Ее недовольство было таким же осязаемым, как зуд бронежилета под его рубашкой. — Что-то не так? Он умер через несколько лет после того, как женился на той женщине. — усмехнулась она, и Уилл сразу понял, что она думала о цвете кожи Рибы. Насмешка была тем же зудом, до которого он не мог дотянуться, и он нахмурился.       — Как психиатр, работающий с родственными душами, я специализируюсь на изучении особенностей формирования детской психики в условиях культуры родства душ. Фрэнсис в свое время обратился к психиатру, который работал с ним над преодолением его дискомфорта касательно этого аспекта жизни. Мы решили попытаться проанализировать психическое состояние Вашего сына для дальнейших исследований.       — И вы думаете, что я могу быть полезнее того мозгоправа?       — Он не много говорил о своем детстве. Примерно через месяц после того, как вы забрали его домой, вы вернули его обратно в приют при «неизвестных» обстоятельствах. — Он наблюдал за ее лицом, и когда он подчеркнул «неизвестных», странный спазм дернулся возле ее правого глаза.       — Прошло так много времени, что я едва могу вспомнить, — она деликатно фыркнула. — Он сжег их дом, знаете ли.       — Я думаю, вы можете вспомнить, — ответил Уилл.       — Я правда не могу.       Они сидели, глядя друг на друга в кабинете, любезно предоставленном Уиллу коллегой, с которым по его просьбе связывалась Эйвери. Лицо Уилла ничего не выражало, в то время как Мариан держала оборону: ее взгляд напомнил Уиллу об окнах, чьи занавески были настолько плотно закрыты, что в них было не подсмотреть.       — Я думаю, он убил животное, — сказал Уилл наконец.       — Так вы разговариваете со всеми своими клиентами? — требовательно спросила Мариан.       — Вы не клиент, — ответил Уилл. — Я думаю, он убил домашнего питомца, и вы отправили его обратно за это.       Ее ужас от того, с какой легкостью Уилл обнажил грязную семейную тайну, был осязаем. Уилл задавался вопросом, сможет ли он, протянув руку, коснуться его голыми кончиками пальцев, превратить во что-то существенное, чтобы понять Красного Дракона через мать, которая предала его дважды.       — Этот маленький гаденыш был ненормальным, — сдалась она. — А мой муж… Моей родственной душе было тошно от его присутствия. Он проиграл выборы, и из-за этого… мальчишки… пострадала его репутация.        — Трое детей, которых вы завели с Говардом Вогом, прекрасно понимали, что они были продуктом союза родственных душ и что Фрэнсис Долархайд — нет, — сказал Уилл, игнорируя то, как ее руки сжали маленький носовой платок на коленях. Это действие было отголоском того, как на юге пожилые прихожанки церквей пытались привести себя в чувства, услышав что-то особенно одухотворяющее или же тревожное. — В чем это знание проявилось в вашем доме?       — Я не должна это терпеть. Знаете, вы, люди, звоните мне, делаете вид, что это что-то важное — он даже не жив, и все пытаются заставить меня взять ответственность за что-то, что не мое... — Она встала и подхватила сумку, намереваясь уйти, но когда она шагнула к двери, кардиган соскользнул с ее плеча под перекрученным ремешком сумочки.       — Миссис Вог, вы знали, что с ним плохо обращались?       Она остановилась у двери, повернувшись к Уиллу, с выражением ужаса и ярости на лице.       — Прошу прощения?       — Он не говорил о своем прошлом со своим психиатром, но он рассказывал о своих снах. Кошмары о ножницах, прижатых к его гениталиям, угрозы кастрации, братья, которые не были братьями, — и они снова и снова избивали его, впечатывая лицом в зеркало — очевидно, после проигранных вашим супругом выборов. Вы знали, что происходило под крышей вашего дома? Или вам не было до этого дела, потому что он был плодом связи, не имевшей отношения к вашей родственной душе, и потому его жизнь в ваших глазах не имела никакой ценности?       Уилл ненавидел, когда ему приходилось говорить подобные вещи, и каждое слово камнем падало вниз. Однако он попал в цель; чем дольше он говорил, тем сильнее злилась и смущалась Мариан. В конце концов, она зашипела, подошла ближе к нему и нависла над спинкой стула, на котором сидела до этого.       — Он украл кошку моей любимой дочери и повесил ее, — сорвалась она, — и у него было лицо, которое даже мать не могла полюбить. Моя мать держала его жизнь над моей головой, как какой-то козырь. Но я его никогда не хотела, и в конце концов, что она, что он, спалили свои жизни дотла. У них обоих не было родственных душ, и не просто так, доктор Грэм. Я единственная в своей семье, кто смог установить связь. Как это характеризует их?       — Я думаю, это говорит больше о вас, чем о них, миссис Вог, — спокойно ответил Уилл, — что вы отвернулись от одного ребенка за то, что он не был продуктом простой химической реакции в мозгу.       — Идите к черту и никогда больше мне не звоните, — огрызнулась она, и вылетела из офиса, хлопнув дверью за собой.       Уилл остался на месте, ощущая отголоски ее вины и ярости. Фрэнсис Долархайд стал чуть ближе и понятнее, как и то, что он искал за зеркалами в глазах миссис Хесс и миссис Пэнтер.       Ему позвонили гораздо позже, когда он сидел в своем гостиничном номере и крутил бутылку виски в руках. Она была почти пуста и служила лучшим доказательством того, как самозабвенно Уилл пил, лишь бы ничего не чувствовать и забыться. Он чувствовал себя виноватым только перед Беверли, потратившей так много денег на бутылку, когда как его жажду можно было утолить и дешевле.       Это был не номер Молли и не стационарный телефон дома ее семьи. Уилл решил ответить и зажал телефон плечом, наливая себе еще один стакан.       — Алло?       — Работаете допоздна, доктор Грэм?       — Добрый вечер, Ганнибал, — устало сказал Уилл. Он не был уверен, удивляться или нет; он держался на некотором отдалении после того, как Ганнибал согласился им помочь, неспособный понять, как пережить то, что мог увидеть Ганнибала, но не мог преодолеть разделявшее их расстояние. Это приводило его в ярость. И тот факт, что это приводило его в ярость, вызывал у него отвращение.       — Судя по твоему голосу, я бы не сказал, что вечер добрый. Скорее, что тебе составили компанию не меньше трех стаканов виски.       — Ты чувствуешь себя пьяным, когда я пьян? — поинтересовался Уилл.       — Ты однажды сообщил мне, что эмоции партнера чувствуются только в особенно острые моменты. За то время, что мы связаны, я пришел к выводу, что либо ты ощущаешь абсолютно все максимально остро, либо расстояние сделало меня более восприимчивым к твоим чувствам из-за того, что ты отказываешься приближаться ко мне, — Ганнибал сделал паузу, чтобы позволить Уиллу жалко рассмеяться. — Однако, когда ты пьешь, связь приглушается. И в последнее время моменты, когда она приглушена, случаются все чаще и чаще.       — Это называется алкоголизм, — проинформировал его Уилл.       — Молли знает, что ты сорвался, дорогой Уилл?       Ее имя во рту Ганнибала было неправильным, совершенно неправильным. Уилл изучал великолепный янтарный цвет в стакане, играющий бликами под лучами лампы рядом с его любимым креслом, и он уныло вздохнул.       — Молли поставила нас на паузу, — признался он. — И это не из-за алкоголизма.       — Дорогой мой, ты пытаешься сообщить мне, что это из-за меня?       — Она не ставила нас на паузу до твоего появления, это точно.       Ганнибал молчал, и Уилл гадал, какие секреты он оберегал в такие моменты, какие мысли щелкали у него в голове. Уилл отхлебнул еще виски, смакуя ощущение того, как немело тело и мысли. А еще у него жгло язык, напоминая о том, как горела кожа, когда он оказывался слишком далеко от Ганнибала. Вот только с послевкусием алкоголя он готов был разобраться с куда большим энтузиазмом       — Мне сообщили, что меня переведут завтра в другое учреждение, — сказал Ганнибал, когда Уилл не стал развивать тему злополучной паузы Молли.       — Ты наконец получил то, что хотел.       — Чего, по-твоему, я хочу? — спросил Ганнибал. — Быть ближе к тебе? Иметь основания для перевода в учреждение, которое тебе будет проще посещать?       Уилл фыркнул.       — Ничего романтического. Ты хотел выйти из БГБДДП, и я это устроил.       — Вы подразумеваете, что идея выйти из этого дьявольского места превосходит по значимости близость к вам. Будьте уверены, доктор Грэм, я также с нетерпением жду возможности встретиться с вами без этой стены между нами.       — Изголодался по прикосновениям? — подколол Уилл, и тут же пожалел об этом. Вопрос прозвучал почти кокетливо — такие вещи стоило говорить, только когда сам хотел прикоснуться. Безумная, темная часть его разума прошептала: «А ты не хочешь? Разве ты не хочешь прикоснуться?»       — Так же, как и ты, думаю, — сухо ответил Ганнибал. — Хотя, сложно сказать наверняка, учитывая количество употребляемого тобой алкоголя. В этом было твое намерение?       — Зачем ты звонил, Ганнибал? — раздраженно спросил Уилл.       — Ты можешь скрыть многое благодаря своему «самолечению», но только не боль от того, что милая Молли поставила тебя на паузу, — сказал Ганнибал. — Все, что ты совершил, теперь кажется тебе незначительным, раз ты не можешь вернуться к ней и сказать, что все хорошо.       — Я не хочу об этом говорить, — огрызнулся Уилл.       — Она бы поставила тебя на паузу вне зависимости от того, соединился бы ты со мной или нет, дорогой Уилл, — заверил его Ганнибал. — В конце концов, не я был тем, кто пробудил тьму в тебе. Я лишь показал тебе свою в ответ.       Уилл мстительно допил виски и стукнул стаканом о столешницу. Он мог бы снова разнести комнату, что-нибудь швырнуть, накричать на тень Красного Дракона, но вместо этого глубже опустился в кресло и тяжело сглотнул; комната была горячей и размывалась, словно пейзаж таял у его ног.       — Тебе не нужно мне напоминать, — прошептал он скорбно. — Я прекрасно осведомлен о том, что я за человек, Ганнибал. И что я таким буду всегда.       Уилл решил, что ему вовсе не нужно было видеть, как на Ганнибала надевают смирительную рубашку и заворачивают чуть ли не как куклу, которая ожидала доставки. Он сидел снаружи Балтиморской государственной больницы для невменяемых преступников на следующий день ранним утром и наслаждался маленькой чашкой кофе, — нормальным кофе, а не тем, что наливали в ФБР. Когда он последний раз пил кофе с Беверли в обед, то еще долго не мог избавиться от привкуса зерен, которые явно прогнали не в первый раз за последние двое суток. Она не была ни капли расстроена, когда он указал на это.       На скамейке рядом с Уиллом сидела девушка и, опустив голову, спорила с кем-то по телефону. Она разговаривала громким, колющим шепотом.       — Я знаю, что она в тюрьме, мама, но... о боже мой, ты правда только что это сказала? Правда? Она психически нездорова, ты не можешь просто… Нет. Нет. Да, боже, я знаю, но...       Ее голос затих, и она бросила косой взгляд на Уилла, который нарочито пытался игнорировать ее.       — Слушай. Я знаю, ты думаешь, это просто глупо, вы с папой не родственные души, но ты понятия не имеешь, каково это. Я не могу... просто держаться подальше. Я не могу просто... — повисла пауза, пока она искала слова, чтобы убедить мать в правильности своих сомнительных выборов. — Я могу спросить кого угодно с родственной душой, и мне скажут то же самое. Ты можешь пытаться держать дистанцию, но рано или поздно связь притянет тебя назад. Она всегда была добра ко мне, мам. И мы достаточно долго встречались до того, как она убила тех людей.       Уилл провел большим пальцем по губам, чтобы стереть маленькую, призрачную улыбку.       — Знаешь, что? Мне плевать, что говорит пастор Марк. Как это может быть грехом, если Бог сделал нас родственными душами? Потому что она девушка? А если бы я установила связь с парнем, который кого-то убил, тебя бы это так же волновало? Это так гомофобно!       Голос на другом конце стал громче, но Уилл не мог разобрать слова.       — О боже мой! Окей! Отлично! Господи! — Она повесила трубку и швырнула телефон в сумочку в праведном негодовании. Уилл отхлебнул кофе. Он чувствовал ее боль так же, как чувствовал ее тоску. Это не очень хорошо смешивалось с кофе.       — У вас тоже родственная душа там? — уныло спросила она.       — Да.       — Работник или заключенный?       Уилл взглянул на часы; статья Фредди была опубликована несколько дней назад.       — Заключенный, — сказал он.       — Как давно?       — Не очень.       — Моя мама... она говорит, это не стоит того. Но вы знаете, правда? Вы знаете, что это стоит того?       Она была в отчаянии. Она увидела его разноцветные глаза и нуждалась в заверении от кого-то, кто тоже знал.       Уилл наблюдал, как армада машин подкатывает, четыре полицейских машины и транспортный фургон. Он допил кофе, выбросил чашку в мусорное ведро рядом и встал, разминая шею, пока она не хрустнула. Он понюхал воротник; он пах дорогим виски и долгой ночью без сна.       — Я еще не знаю, — честно сказал он. Он взглянул на ее зеленые глаза. Разница в оттенке была не значительной, но ее было достаточно, чтобы породить проблемы в семье. — Если я увижу вас позже, я обязательно скажу, к какому выводу пришел.       Она смотрела, как он забирается в заднюю часть транспортного грузовика. Она продолжала смотреть, как они уезжают.       А еще за ним наблюдал Ганнибал. Он был надежно связан, а нижнюю половину его лица закрывала маска. Часть Уилла ненавидела все эти оковы и хотела освободить его. Но другая часть нашептывала о том, что как-то раз Ганнибал откусил медсестре язык. И его пульс едва изменился при этом.       Его пульс изменился, когда он причинял боль Уиллу, однако. Уилл поймал себя на этой мысли и усмехнулся.       — И снова в Балтиморе, — легко отметил Ганнибал.       — Я был в Мэне, — сообщил ему Уилл.       Потребность заверить его, что он не пытался бежать от него, была так же отталкивающей, как его галстук на похоронах Мэттью Брауна.       — Что вы нашли в Мэне, доктор Грэм?       — Логово Фрэнсиса Долархайда, — ответил он.       Агент бросил на него выразительный взгляд за выдачу такой информации, однако, увидев его глаза, тут же перевел взгляд на Лектера и не сумел сдержать дрожь. Что бы этот человек ни подумал, он оставил свои мысли при себе. Вот только Уилл все равно ощущал его дискомфорт, вскоре сменившийся жалостью. Уилл ненавидел, когда его жалели.       — Уверен, это было поучительно, — жизнерадостно сказал Ганнибал.       Уилл согласно хмыкнул и осторожно двинулся мимо агента, чтобы сесть.       — Удобно? — спросил его Ганнибал, когда тот устроился на металлической скамье. Справа от него сидел санитар, который был готов вколоть Ганнибалу успокоительное, если тот проявит малейшие признаки агрессии. Слева сидел вооруженный полицейский.       — ...Будет удобно, — сказал он. — А тебе?       — Это самое веселое, что случалось со мной за последние три года, — ответил он, и Уилл увидел сквозь маленькие дырочки для дыхания, что тот улыбался. — Я обязан этим тебе, дорогой Уилл.       — Рад услужить, — пробормотал он саркастически.