The Fault in My Code/Ошибка в моем коде

      Его остановила кровь. Точнее, ее вид: как она проступила сквозь джинсу, прилипла к ноге, оставив уродливое бурое пятно. Он прислонился к дверному косяку, судорожно хватая воздух, который будто не шел в легкие. Ганнибал стаскивал с него джинсы, и Уилл, взглянув вниз, снова увидел ее.       — Нет, — пробормотал он, и это, казалось, выбило из него все желание, словно Уилла окатили ледяной водой. Он помотал головой, будто это как-то могло заставить кровь исчезнуть. Это, конечно, не помогло. Пятна поблекли, но остались на своих местах. Полицейский, павший от его руки. Нет-нет, от руки Великого Красного Дракона, но была ли между ними какая-то разница? Разве Уилл существовал не потому, что существовал Красный Дракон? Разве они не были, в каком-то извращенном смысле, двумя частями спутанного целого?       Он хотел познакомиться с Красным Драконом. Он был уверен, что у них много общего.       Ганнибал бросил взгляд на его лицо, затем посмотрел на кровавые пятна на его лодыжке. Он провел рукой по коже, но кровь давно засохла, и теперь ее было так легко не оттереть.       — Нет?       — Нет, — сказал Уилл, и Ганнибал кивнул.       Возможно, он заметил, каким остекленевшим стал взгляд Уилла несмотря на то, что его еще сотрясала остаточная дрожь возбуждения, а нижнее белье по-прежнему было натянуто, демонстрируя голод его тела. Возможно, это было что-то мрачное в том, как Уилл смотрел вниз на себя, дрожа от желания, нижнее белье топорщилось от того, насколько он был возбужденвозможно, Ганнибал просто был настолько на одной волне с ним — стал его неотъемлемой частью — что он чувствовал, как в Уилле, вытесняя желание, закручивался клубок отвращения и самоуничижения.       В любом случае, он помог Уиллу выбраться из джинсов, но вместо того чтобы отвести его к большой кровати, Ганнибал повел его в прилегающую ванную. Уилл стоял босыми ногами на холодной плитке. Фланелевая рубашка прилипла к спине, и он вздрогнул, вспомнив, что она была мокрой не только от пота, но и от крови, в которой было измазано сиденье в полицейской машине. Ноги Уилла застыли на холодной плитке, и он вздрогнул в своей фланелевой рубашке, прилипшей к спине от пота и — как он теперь вспомнил — от крови, которой было забрызгано сиденье полицейской машины. Он прижался к Ганнибалу в своем изнеможении; вина обвила кольцами его грудь.       Он уставился на до смешного роскошную ванну, и пока он ее разглядывал, душевая кабина рядом ожила — Ганнибал принялся настраивать воду; комната быстро наполнилась паром, пока он регулировал температуру воды. Он повернулся обратно к Уиллу. Его комбинезон был приспущен, и под ним виднелась белая футболка. Ганнибал опустил руки на оставшиеся пуговицы, намереваясь расстегнуть комбинезон до конца.       — Нет, — сказал Уилл скорбно. Ганнибал низко хмыкнул в знак согласия и кивнул.       — Давай приведем тебя в порядок, хорошо?       Уилл подумал было сказать «нет» снова, но прикосновения Ганнибала делали его податливым как глина. Он молча кивнул, и мгновениями позже, стоя обнаженным перед Ганнибалом, он не чувствовал себя уязвимым или вульгарным. Это было действие, реакция, разрыв связи между той частью его, что жаждала, и той, что думала о легкости, с которой Ганнибал выбросил тело из машины. Уилл взялся за ворот футболки Ганнибала и потянул наверх, тоже помогая ему частично раздеться.       Ганнибал довел Уилла до душа и, стоя с ним под потоком воды, пальцами взлохматил ему волосы, чтобы они быстрее намокли. В кабине было потрясающе жарко — Уилл кожей чувствовал горячий влажный воздух, даривший не только тепло, но и покой. Его тело гудело от контакта, одобряя. Ганнибал потянулся за шампунем, но когда Уилл попытался взять его, он цокнул языком и покачал головой.       — Позволь мне, — сказал он.       Уилл вздохнул под его прикосновением, и откинулся назад на его широкую грудь.       — Насколько глубоко ты ушел в свои мысли, Уилл? — спросил Ганнибал, ополаскивая его волосы. — Туда, где нет никого кроме монстров, играющих в свои игры?       — Думаю, я тоже использовал бы глушитель, — сказал он наконец, когда Ганнибал взял мыло и мочалку.       — Самодельный, судя по виду.       — Но я думаю… просто оставить их там вот так, сваленными в кучи, было безвкусно.       — Он хотел обставить сцену преступления таким образом, чтобы отвести от нас любые подозрения. Но натренированный взгляд это не обманет. Джек Кроуфорд будет точно знать, что там произошло. — Он провел мочалкой по его спине, стирая следы случившегося всего несколько часов назад. Уилл молча кивнул.       — Я пытался видеть мир через его красную дымку… слышать, как капает в темноте керосин, — сказал Уилл. Было что-то крайне интимное в том, чтобы делиться этими мыслями с кем-то, особенно с кем-то вроде Ганнибала. Как будто он нашептывал Дьяволу о своих секретах, вплотную прижавшись губами к его уху.       — Я представляю, это трудно теперь, когда ты познал свою собственную тьму. — Ганнибал провел мочалкой по его шее, остановился на рубцовой ткани шрама. — Это первое твое дело после Гаррета Джейкоба Хоббса. Несомненно, зная, каково убивать, тебе сложнее представить, как убивает Красный Дракон       Он сказал это без всякого осуждения. Явное отсутствие болезненной радости от его внутренней борьбы. Уилл рвано кивнул.       — Убивать — значит делить самые интимные, утекающие мгновения чужой жизни. Ты, однако, разделил этот момент с кем-то еще, не так ли? — спросил Ганнибал.       — С его дочерью.       — Она засвидетельствовала твое собственное становление.       — Это должна была быть обычная беседа, — сказал он мрачно. — Мне было любопытно, поэтому я хотел поговорить с ним.       Плавное, ровное движение по его груди. Он уставился вниз на мыльную пену и, глядя, как вода смывает ее так же быстро, как она нарастает, восхищался пониманием.       — И все же ты знал. В глубине души ты знал, что это был он, и тебе лишь нужно было представить нечто более осязаемое Джеку Кроуфорду, чтобы дать ему основания для задержания.       — И он знал. Когда я приехал туда, он уже убил свою жену. Запер дочь в кладовой. Когда он сел поговорить со мной, что-то… Что-то было в его глазах, в его… улыбке. Я так долго пытался узнать его, увидеть его за слайдами, зернистыми фотографиями мертвых, и в том нежном способе, которым он вернул ту, чье мясо было неправильным… Мне начало казаться, что мы делали одно и то же, в одно и то же время. Только в разных местах. Это ощущалось так, словно мы синхронно двигались, и когда я посмотрел на него, то узнал то, что было известно ему.       — Что он сделал?       — Он прыгнул через стол, схватил меня. Мы боролись, сражались… он держал меня за шею. Затащил в другую комнату, где его дочь свернулась калачиком, плача у трупа своей мамы. В воздухе можно было услышать даже не эхо, а крики в полную силу. Он вспорол мне живот, и я просто… залил все вокруг кровью. Повалился на пол, пытаясь удержать кишки внутри. Я помню, как сказал Эбигейл, что все будет хорошо.       — Ты сдержал свое обещание, Уилл? — спросил Ганнибал. — Все было хорошо?       Уилл повернулся к нему, изучая линию его челюсти и то, как капли воды собирались жемчужинами, а затем срывались вниз. Он кивнул, глядя на шрам от давнего пулевого ранения на его плече.       — Хоббс успел перерезать ей горло к тому моменту, как мне удалось наконец достать пистолет и снять его с предохранителя. Я всадил в него десять пуль и просто… зажимал ей шею, чтобы хоть как-то замедлить кровотечение, пока не прибыли парамедики, — он невесело рассмеялся. — Они сказали, что я держал ее голову под нужным углом. Что, если бы я сделал что-то не так, она бы умерла. Истекла кровью.       Пальцы Ганнибала, танцуя, пробежались по длинному изогнутому шраму улыбки Глазго на его животе, напоминании о его «героизме». Уилл в ответ прижал большой палец к круглому шраму на плече Ганнибала и легко нажал.       — Однако подсознательно ты провел с ним столько времени, что его внезапная смерть должна была навредить тебе куда больше, чем мысль о собственной потенциальной гибели, — отметил Ганнибал.       — Они не знали этого, но у меня был энцефалит. — Пауза. — Я не знал этого. Это заставило меня… видеть вещи. Я думал, что я — это он. Я думал, что я не достал его, — признался Уилл. — Мой мозг горел, и каждый раз, когда я смотрел в зеркало, я думал, что вижу там его. Так что я решил избавиться от него, чтобы обезопасить Эбигейл.       — И с ней все в порядке?       — Она сейчас в колледже… еще один семестр, и выпустится. — Он слабо усмехнулся. — Она пишет мне иногда, рассказывает об учебе, криминологии, присылает рождественские подарки. Подарки на день рождения. Часто благодарит меня. Она тоже избегает зрительного контакта. Ее отец утверждал, что был ее родственной душой — имел одностороннюю связь.       — Она обязана тебе своей жизнью. Ты почти потерял свою собственную — во множестве смыслов — и я уверен, она понимает, что каждый вдох делает в долг. — Рука Ганнибала прошла по рубцу еще раз, и, наклонив голову, провел языком по бугрящейся коже на шее — плоду рук самого Уилла и его воспаленного сознания. У Уилла перехватило дыхание; он кивнул.       — Несмотря ни на что, однако, я все еще тот самый парень, который убил ее отца. Я не забуду этого.       — Ты не смог бы. И потому ты ушел и создал для себя новую жизнь после того, как вырвал Хоббса из своих вен. Скажи мне, Великий Красный Дракон так глубоко проник в тебя, что ты захочешь вырезать его из своей кожи, если переживешь столкновение с ним?       Уилл подумал солгать, но не мог. Он был слишком измотан, слишком потрясен своей способностью подвергать опасности всех вокруг ради собственных эгоистичных желаний.       — Я не знаю. Иногда я вижу его сидящим рядом со мной, отражающим меня. Пылинки в воздухе сливаются, всякий раз почти принимая форму его лица. Я думаю, мы с ним очень похожи.       — Когда придет Красный Дракон, Уилл, я хочу, чтобы смертельный удар нанес ты, — ласково сказал Ганнибал. — Ты уже так близко познакомился с ним, и было бы эгоистично с моей стороны забрать этот момент у тебя. Однако, не используй пистолет на этот раз. Когда время придет, тебе стоит найти способ сделать это более интимно, нежели с помощью свинца и огня.       Они оставались под душем, пока температура воды не остыла достаточно, чтобы стать слегка некомфортной. Ганнибал выключил кран и ненадолго отошел, вернувшись с халатом и пушистым полотенцем. Уилл ждал его, стоя на коврике в ванной. А затем Ганнибал подвел его к кровати и помог ему улечься. Его рука жгла Уиллу бедро, а губы холодили кожу за ухом.       — Я рад, что ты наконец смыл этот зловонный гостиничный лосьон после бритья, — прошептал он ему. Уилл не мог не улыбнуться.       Одежда Ганнибала была примерно на размер больше, но Уилл не жаловался. Он затянул потуже ремень, чтобы брюки не спадали, и попытался найти в шкафу рубашку подешевле и попроще. Ему удалось отмыть ботинки от крови, так что Уилл решил, что их пока вполне можно оставить. И теперь он стоял в ванной у зеркала в полный рост и мрачно смотрел на свое отражение. Начиная от нижнего белья и заканчивая мылом, все это было ему чужим. Но не то, чтобы Уилл взял с собой чемодан с вещами, так что сердиться было глупо. Было бы подозрительно упаковывать чемодан.       Он чувствовал Ганнибала через четыре стены, и это было как утешением, так и признаком слишком большой близости. Он знал, где именно находился Ганнибал, сумел бы найти его даже на ощупь — ощущения опьяняли. Уилл проснулся, уткнувшись лицом ему в шею, словно каким-то образом мог вдохнуть его естество и познать суть.       Ему не нравилось признавать, но он так хорошо не спал уже много месяцев.       Он провел пальцем по спрятанному в кошельке телефону, который дал ему Джек. Устройство было меньше его банковской карты, а в толщину равнялось примерно четырем картам, если сложить их стопкой. Он подумал, не рассказать ли Ганнибалу о нем. Потом передумал. Джеку нужно будет знать, где они находятся, когда придет время — придет для чего именно, Уилл уже не был уверен.       Он пытался убедить себя в том, что его разум просто не справлялся с химической реакцией, вызванной близостью родственной души, но думать об этом было неприятно. Зачем сводить к науке то, что просто чувствовалось так чертовски правильно? Не химические соединения заставили Ганнибала понять, что произошло с его разумом из-за Хоббса. Не химические соединения заставили его понять, что он ощутил, когда увидел кровь другого человека на своей коже.       Уилл пошел на кухню, сплошь состоявшую из мраморных поверхностей и хромированной бытовой техники, и замер в дверях, осматриваясь.       — Доброе утро, — приятно поздоровался Ганнибал. То, как он двигался среди пакетов с продуктами, смутно напоминало его движения за решеткой. Было немного больше свободы в жестах, немного меньше животного его походке. Но даже сейчас в его движениях оставалось что-то хищное; прежняя элегантность читалась в развороте плеч. Уилл не думал, что времени удастся вытравить это из него. И Уилл был не уверен, что хотел бы иного.       Возможно, Ганнибал просто больше не выглядел загнанным в угол зверем, готовым в любой миг наброситься, сражаясь за свою жизнь.       — Чийо привезла еду?       — Да. Она уже ушла, к сожалению. Она довольно замкнута по натуре и предпочитает не участвовать в моих эскападах, если только ее вмешательство не становится совершенно необходимым. Я сказал ей, что она может идти и расслабиться.       Уилл наблюдал за тем, как Ганнибал закончил выкладывать из пакета упаковки фруктов цвета вырви глаз и переключил внимание на кофемашину и банку каких-то гурманских зерен. Спустя пару минут Ганнибал молча протянул ему чашку кофе, предварительно добавив немного сахара. В его глазах в этот момент было что-то голодное и дикое.       — …Спасибо.       — Поблизости есть художественная галерея, и я хотел бы посетить ее. Не желаешь присоединиться ко мне? — спросил он, поворачиваясь к своей коллекции фруктов. Уилл сел на табурет, наблюдая за тем, как тот рубит, режет и создает. Тихая боль в желудке напомнила ему о рецептах Молли с Pinterest, которые он уже никогда не попробует. Определенно не после этого.       Ох, Уилл.       — Мы, вроде как, в бегах, — сказал он, потягивая кофе.       — Даже когда я был «в бегах», я все равно находил время, чтобы остановиться и насладиться прекрасными вещами. Нет причин, почему мы не можем позволить себе этого сейчас.       — Когда это ты был в бегах? Тебя арестовали сразу после того, как Алана сдала тебя.       — Во Флоренции, в основном. Там меня называли «Иль Мостро», — задумчиво сказал он и остановился, чтобы взглянуть на Уилла с дьявольской, знающей улыбкой.       — …Так вот, что на твоих рисунках? Флоренция? — Уилл ненавидел себя за то, что это помнил. Ганнибал обошел его, чтобы достать что-то из шкафа, и провел кончиками пальцев по его спине. Это был неосознанный жест, но кожу еще долго приятно покалывало — Уилл подумал, что ощущения расходились, как круги на воде.       — В основном Флоренция, хотя есть места из Франции, и других частей Италии, Испании. Я много путешествовал по Европе, и каждое новое место было прекраснее, чем предыдущее. И все же Флоренция всегда была безраздельно моей, — сказал Ганнибал, достав нечто, напоминавшее уродливый корень. — Флоренция была моей.       — Туда ты поедешь после этого?       — А ты поехал бы со мной? — поинтересовался Ганнибал. Он поднял взгляд от ножа, которым вырезал звездочки из киви, и внимательно посмотрел на Уилла. Утреннее солнце подсвечивало голубизну его изменившегося глаза.       — Я не знаю, что делать после этого, — признался Уилл. — Я просто…       — Не мог вынести мысли о нашей разлуке ни на мгновение дольше, — закончил за него Ганнибал. Его улыбка была сплошь клыки. — Я действительно был приятно удивлен — это был чудесный подарок.       — Я сказал Джеку, что собираюсь убить тебя после того, как ты убьешь Долархайда, — сказал он и сделал глоток горячего кофе, чтобы занять чем-то руки и рот, и не выдать слишком много.       — Я так и предполагал.       — Вот как я заставил его согласиться. — Пауза. — Алана сказала, что это была худшая идея, которую она когда-либо слышала.       Ганнибал хмыкнул, словно мог представить, насколько хорошо прошел тот разговор.       — Она сказала мне, что я пожалею, если сделаю это.       — В университете, который вы оба посещали, и во многих других, очень похожих, наблюдалось явное отсутствие индивидуальности среди студенческого контингента на факультете психологии. Алана была одной из тех, кто выделялся из этой толпы, — взгляд Ганнибала стал задумчивым, обращенным вглубь, словно перед его внутренним взором проносились воспоминания. — Во время моего суда ты сидел рядом с ней все время, — сказал он, откладывая киви в сторону, чтобы сосредоточиться на манго. — Она производила впечатление человека, расстроенного куда сильнее, нежели можно было ожидать от бывшей ученицы, обнаружившей, что интересы преподавателя простирались за гранью социально приемлемых.       — Ты попросил ее быть слепой, но она не послушалась, — ответил Уилл. — Она уважала тебя, заботилась о тебе, а ты оказался Чесапикским потрошителем. Она не могла примирить эти две вещи и не могла понять, почему ты не убил ее, когда имел возможность.       — Но ты понимаешь, — поднял на него взгляд Ганнибал и приторно улыбнулся, склонив голову на бок. Ему явно нравилось видеть доказательства того, насколько глубоко простиралось понимание Уилла.       — Она умна. Ты не хотел пускать в расход интересный разум, особенно учитывая то, что ее разуму ты помог сформироваться лично. Ты думал, может быть, что смог бы выкрутиться, но они добрались до твоего подвала прежде, чем ты успел добраться до Аланы и убедить ее молчать.       — Я попросил ее быть слепой. Вместо этого она проявила смелость, — выражение лица Ганнибала было странным, как будто он не мог определиться, гордился ее поступком или же был в ярости.       — Не причиняй ей боль только потому, что теперь ты свободен, — предупредил Уилл.       — Я обещал ей это, однако, — ответил он дружелюбно. — Я всегда держу свои обещания, Уилл.       — Это было бы… — Уилл осекся, слова застряли в горле. От мысли о том, что он может стать косвенной причиной смерти Аланы, у него в животе все скрутило, будто его снова пырнули ножом. Тогда на его счету будут Мэттью Браун, Фредерик Чилтон, Алана Блум, восемь копов, агент ФБР и санитар. — Пожалуйста, не надо.       Ганнибал снова посмотрел вверх, и будь то паническое выражение в глазах Уилла или воспоминание о том, как больно было ранить его через Молли, но что-то в его взгляде смягчилось. Он поджал губы и кивнул, всего один раз. Уилл кивнул в ответ, тоже один раз.       — Мне нравится, как ты смотришься в моей одежде, — сказал он, и от такого резкого смена темы Уилл смутился.       — Что?       — Тебе идет, — добавил он, и его голодный, собственнический взгляд был восхитительно порочен.       Уилл решил, что лучше не отвечать. Он не мог быть уверен, что ответ подойдет для завтрака.       Ганнибал приготовил фруктовый салат с парфе, и это было самое кремовое парфе, которое Уилл когда-либо пробовал в своей жизни. После завтрака они поехали в соседний город, где находилась небольшая художественная галерея. На то, чтобы добраться, у них ушло полтора часа. Уилл настоял, чтобы они надели шляпы и, в целом, оделись более многослойно, чтобы затруднить их опознание. Однако Ганнибал провел черту на солнцезащитных очках.       — Нельзя должным образом видеть искусство сквозь тонированные линзы, — отчитал он Уилла.       К тому времени, как они вошли внутрь, Уилл не был уверен, назвать ли это сном или состоянием лимба. У него голова кружилась от осознания того факта, что он пошел в художественную галерею не с кем-то, а с Ганнибалом Лектером. В итоге Уилл до слез расхохотался, прикрывшись дурацкой музейной брошюрой. Его поведение привлекло внимание девушки с двумя абсолютно идентичными карими глазами — она посмотрела на них с Ганнибалом и улыбнулась, явно надеясь, что и в ее будущем будут такие моменты. У Уилла что-то сжалось в груди.       — Коллекция не сильно изменилась за годы с моего последнего визита, однако сейчас здесь выставляется полотно, которое я бы хотел увидеть, — сказал Ганнибал, идя вдоль стен и останавливаясь каждые несколько шагов, чтобы взглянуть на особенно захватывающую композицию.       Иногда Уилл позволял ему уйти вперед, чтобы наблюдать за его походкой, плавным и уверенным движением бедер, тем, как ровно он держал плечи. Ганнибал был охотником, и на него было приятно смотреть. Уилл никогда не знал Ганнибала без оков, пусть тот и утверждал, что наблюдал за ним в университете. В нем была страсть; энергия, исходившая прямо от краев его одежды, делающая его соблазнительным, самым спелым плодом на самой высокой ветке. Если Ганнибал замечал это — а он, несомненно, должен был, учитывая, как часто Уилл это делал, — он не комментировал. Его взор был прикован к искусству, созданному с несравненным мастерством и самоотдачей.       И только у последнего полотна, которое вскоре должно было возвратиться домой в Лондонскую галерею, искусство поглотило Уилла так же, как до этого наблюдение за Ганнибалом. Годы, прошедшие с выпускного, стерли название картины из памяти Уилла. Но глядя на полотно, он чувствовал, как внутри зарождалось нечто странное, и не мог сформулировать ни одной связной фразы.       — Марс и Венера, — прошептал Ганнибал, и его дыхание щекотно обдало ухо Уилла. Уилл немного продвинулся вперед, не заметив, что вплотную уперся в бархатную веревку, служившую ограничительной линией для посетителей. — Боттичелли, примерно 1483 год.       Уилл ничего не сказал. Он был, в каком-то смысле, оглушен.       — Это аллегория любви и доблести, но мне ближе иная трактовка сюжета: любовь побеждает войну, — Ганнибал скользнул рукой по его бедру, и Уилл даже не подумал отойти от него. — А вы так думаете, доктор Грэм? Может ли любовь победить войну?       — Думаю, она смягчает ее. Как волны о берег, превращающие камень в пыль и песок.       — Марс расслаблен и даже не предполагает, что Венера может пронзить его копьем на месте. Любовь ослепляет нас, заставляет игнорировать вещи, которые при других обстоятельствах мы бы не могли не заметить. Ты полагаешь, она собирается убить его?       — Быть может, она разбудит его в последнюю секунду, чтобы он стал свидетелем своего поражения.       Уилл с трудом сглотнул.       — Даст ли она ему возможность на искупление, прежде чем атаковать его? Или лишь позволит ему прочувствовать свое поражение перед ударом?       Уилл подумал о маленьком сотовом телефоне, спрятанном в бумажнике, и пожал плечами. Он подумал о своих разноцветных глазах и о том, насколько дерзким ему казалось ходить без линз, даже сейчас, когда они были «в бегах». Уиллу казалось, что у него зудело все тело от невысказанного секрета, и он почесал шею.       — Думаю, это зависит от того, что именно Марс сделал Венере, чтобы заставить ее направить копье ему в лицо, — сказал он. — Иногда любовь превращается в смертельный удар, от которого уже невозможно оправиться.       — Любовь разрушает? Или она лишь создает заново?       — Любовь — это яд, — тихо сказал Уилл. — Некоторые люди борются с его действием, другие признают полное поражание. Марс, несмотря на свою природу, кажется, сдался. В конечном счете это стало его падением.       — Ты решил, что сделает Венера, когда Марс проснется? — поинтересовался Ганнибал.       — Думаю, да, — тяжело сказал он. Он взглянул на глаза Венеры: несмотря на то, что ее лицо источало спокойствие и уверенность, она выглядела подавленной. — У нее разные глаза.       — Боттичелли намеренно оставил глаза Марса закрытыми, чтобы мы не узнали, является ли он ее нареченным.       — У нас разные глаза.       Ганнибал ухмыльнулся, уткнувшись ему в ушную раковину, и удовольствие дразнящим покалыванием зазмеилось вниз по телу.       — Истинно так.       На ступенях художественной галереи, когда Ганнибал ушел, чтобы подогнать машину, Уилл нащупал маленький телефон, держа его как хрупкую, нежную птицу. Он внимательно посмотрел на него и, чувствуя абсолютное спокойствие и уверенность, бросил его на землю. Уиллу понравился хруст, с которым он упал. Он вздохнул, немного подумал и раздавил его каблуком ботинка. Когда Ганнибал выехал из-за угла здания, Уилл сел в машину и позволил ему взять себя за руку и поцеловать в центр ладони.       Ужин был легким, и французские двери были открыты настежь, пока они ели, хотя при упоминании вина Уилл быстро отказался. Может, поезд трезвости и уехал, но не то, чтобы Уиллу хотелось оказаться под его колесами для полноты картины. Несмотря на то, что Уиллу не доставало европейского лоска манер, за ужином он держал вилку зубцами вниз и нарезал свинину в чернично-имбирном соусе маленькими кусочками.       Бриз холодил спину, а воздух искрил от надвигающейся грозы. Время от времени Ганнибал касался его руки своей, словно ему было необходимо убедиться в том, что это не сон, и он на самом деле был на свободе. Уилл позволял это, заинтригованный действием, которое придавало Ганнибалу почти человеческий вид, а не облик монстра, каким он его знал.       После ужина Ганнибал играл на рояле. Уилл вытянулся на полу, закрыв глаза руками, позволяя смелым, нежным нотам омывать себя. Почти не было слов, почти не было мыслей: меж ними творилось нечто, не требующее словесного соглашения. Несмотря на приближающуюся бурю и бушующий невдалеке гром, он чувствовал себя довольно спокойным — можно сказать, довольным.       Будучи перманентно в такой близости к Ганнибалу, желание прикоснуться было уже не столь всепоглощающим. Нет, сознание по-прежнему нашептывало ему о касаниях, напоминая о том, что мир останавливал свою безумную гонку, стоило им коснуться друг друга, но теперь этот голос в голове Уилла стал тише и мягче.       — Ты закрываешь глаза, чтобы лучше слышать ноты, — сказал Ганнибал, лаская клавиши с величайшим почтением. Уилл чувствовал его взгляд на себе, и ему это нравилось.       — Когда я осматривал место преступления, иногда я снимал обувь и носил только тканевые бахилы, которые раздавали вместе с перчатками. Тогда я тоже лучше слышал.       — Что именно ты слышал?       — Разные вещи. Иногда — вроде… чего-то слишком тихого. Стены, задрапированные слезами, тоска, выложенная в самой грубой форме, страсть, от которой воздух пахнет ненавистью и гуталином. Серенады. Недовольные вздохи. — Пауза, пока он думал о спальне миссис Хесс. — Звук криков. Обнаженная плоть и кожа, расходящаяся под жаждущими крови лезвиями.       — Прекрасно, — прошептал Ганнибал, и его игра остановилась. Струны звенели, затихая, и последние звуки растворялись в приближающихся раскатах грома.       Уилл почувствовал игривый порыв бриза на лодыжках. Ганнибал считал его прекрасным.       — Ты предпочитал не смотреть окружающим в глаза из-за того, что случилось с твоим отцом? Он стал тенью самого себя, будучи обреченным жить без того единственного человека, чьего присутствия жаждали нейромедиаторы в его мозгу и который был необходим ему так же, как кислород и хлеб насущный, — голос Ганнибала звучал едва слышно, и Уилл мог проигнорировать его, чтобы насладиться мелодией, которая вновь начала звучать из-под его пальцев, но не стал.       — Quid pro quo?       — Если хочешь. — Дразнящая пауза в его тоне. — Если тебе это нужно, дорогой Уилл.       Дорогой Уилл. Господи-блядь-боже.       — Мой отец делал все, что мог, и он не находил оправданий боли, которую чувствовал от ухода моей матери.       — Ты видел это, однако. Из-за своей эмпатии ты видел все и всегда, даже когда пытался не смотреть.       — …Даже без родственных душ, глаза все равно показывают слишком много. — Короткий, тихий вдох. Ганнибал заиграл Clair de Lune — Уилл посмотрел с Молли достаточно романтических комедий, сидя на диване и прижимаясь друг к другу коленями, чтобы сразу узнать это произведение. — Это как закрывать глаза, чтобы лучше слышать музыку; я думаю лучше, когда не отвлекаюсь на глаза.       Ганнибал тихо хмыкнул, соглашаясь. Уилл почувствовал на губах не заданный вопрос и сильнее прижал ладони к глазам, чтобы сосредоточиться на нем.       — Ты бы взял меня с собой во Флоренцию, если бы я об этом попросил?       — А ты убьешь Долархайда, раз я тебя об этом попросил?       Уилл поджал нижнюю губу, облизнул ее и вздохнул. Руки от глаз он так и не отнял.       — Может быть.       — «Может быть» — гораздо лучше, чем «нет», — сказал Ганнибал. — С какой стороны ни посмотри.