The Fault in My Code/Ошибка в моем коде

      Уилл проснулся от боли — острой, отчетливой, что брала начало во рту и расходилась вниз, к бедрам. Ему ничего не снилось; разум был пуст, как черный водоем над которым сияла полная луна. Тот самый водоем, где когда-то таился Красный Дракон, но куда он больше никогда не вернется. Через мгновение Уилл понял: вода не черная — она красная от крови. Кровь выглядела черной в лунном свете, но все же сохраняла присущий лишь ей блеск.       Ганнибал, должно быть, почувствовал, когда он проснулся, потому что через несколько мгновений вошел с небольшим подносом на коротких ножках. Увидев ошеломленное, растерянное выражение лица Уилла, он поставил поднос на постель, так что тот оказался прямо над ним. На подносе стояла небольшая фарфоровая пиала с какими-то таблетками и еще одна, более глубокая. Она была накрыта крышкой, но Уилл подумал, что там, скорее всего, был суп.       — Тебе больно, — заметил он.       — …Как долго я был без сознания? — прохрипел Уилл. Он тупо посмотрел на миску, затем перевел взгляд на безмятежное лицо Ганнибала.       — Три дня.       — Три дня?       — Мне пришлось спасать твою почку. Он пытался перерезать артерию рядом с ней, но, к счастью, промахнулся. — Ганнибал замолк и поправил подушки в изголовье так, чтобы Уиллу было удобнее принять чуть более вертикальное положение. — Ты вообще помнишь, что приходил в сознание?       — …Нет.       Ганнибал тихо, удовлетворенно хмыкнул и кивнул.       — Я так и думал. Ты пользовался уборной, так что я не счел нужным ставить калоприемник. Однако ты совершенно не осознавал ни себя, ни окружающего.       Калоприемник у него уже однажды был, спасибо. Уилл был более чем счастлив, что ему не пришлось проходить через эту процедуру по второму кругу — особенно если бы на этот раз его устанавливал Ганнибал.       — Где…       — Тебе стоит поесть, Уилл. Тебе также следует принять лекарство.       Он, вероятно, стал бы спорить, но боль была слишком острой. Даже те несколько слов, которые ему удалось выдавить, заставили щеки ныть, угрожая — как он подозревал — разорвать швы.       — Он не задел мои зубы, — пробормотал он, снимая крышку с пиалы. Внутри оказался бульон, подозрительно напоминавший по запаху мисо. В животе у Уилла громко, жалобно заурчало.       — Премного ему за это благодарен. Я был хирургом, а не стоматологом.       Он бы улыбнулся, но подозревал, что это причинит боль. Вместо этого он взял глубокую ложку и зачерпнул горячий, наваристый бульон. Параллельно он вспомнил о том, что не чистил зубы уже несколько дней.       — Мы не можем оставаться здесь долго, Ганнибал, — тихо сказал Уилл. Ганнибал сел на край кровати и кивнул.       — Телефон, который ты прятал в бумажнике, все еще при тебе, дорогой Уилл? — Уилл даже не стал спрашивать, откуда он знает. Ганнибал раздел его, провел с ним ночь в одной постели и, несомненно, порылся в том немногом, что Уилл привез с собой, желая понять, каким именно Уиллом Грэмом был тот, кто помог ему сбежать.       — Нет, но он в полутора часах езды отсюда. Этого хватит, если Джек в отчаянии решит прочесать окрестности мелким гребнем. И если в поисках будут задействованы собаки.       — Значит, Любовь выбрала Войну, — пробормотал Ганнибал, то ли себе, то ли Уиллу — Уилл не мог сказать наверняка. Он выглядел откровенно довольным, а в его глазах мелькнула тень облегчения.       — Он выследит нас с собаками, — повторил Уилл с нажимом.       — Ты все еще слишком слаб для длительных путешествий, — заметил Ганнибал.       — Возможно, нам просто придется это пережить.       Справившись с еще одной ложкой, он принял целую горсть таблеток, веря, что ни одна из них не смертельна. Он полагал, что если бы Ганнибал хотел его убить, он не стал бы делать портить мясо. Смерть должна быть интимной.       — Значит, ты решил?       — Это было не очевидно, когда я убил Красного Дракона? — сказал Уилл. Сказать это оказалось сложнее, чем подумать. Он покатал слова во рту, а затем сумел проглотить еще одну ложку. Есть было сложнее, чем он предполагал. Признать, что он выдавил жизнь из Фрэнсиса Долархайда, было сложнее, чем это сделать.       — Ты сказал, что поведаешь о моей дальнейшей судьбе, когда проснешься, — произнес Ганнибал, с мурлыкающим удовольствием в голосе. — Я ждал с… благоговейным вниманием.       Ты собираешься убить меня сейчас?       — …Я почувствовал твое ранение в плечо, — сказал Уилл, не глядя на него. — Оно ощущалось как мое собственное, и внезапно я перестал чувствовать свою боль, потому что твоя боль была важнее.       — Я совершенно точно чувствовал твою боль, — дружелюбно отозвался Ганнибал. — Чувствовал, что ты жив. И ранен.       — Думаю, что ощущения от твоего убийства будут гораздо хуже, чем от совместной жизни с тобой.       — Тяготы родства душ. Я что-то об этом определенно слышал.       — Я не знаю, дело ли только в связи родственных душ, Ганнибал.       Вот оно. Правда была обнажена, как и его грудная клетка, на которой он мог разглядеть темные пятна синяков, оставшиеся после схватки. На мгновение ему стало любопытно, как выглядит сейчас его спина. Спустя секунду он решил, что не хочет это знать. Свое лицо он видеть тоже не хотел: учитывая то, что в щеках была дыра от прошедшей насквозь пули, ничего хорошего он точно не увидит.       — Ты сказал, что боль от потери родственной души…       — Я знаю, что я сказал, — резко ответил он. — Я прекрасно знаю, что я, блядь, сказал. Но я также сказал, что быть со своей родственной душой — это выбор. Связи родственных душ — не все, они не… всеобъемлющи. Меня никто ни к чему не принуждал, что бы ни говорили люди. Это не связь заставила меня убедить Джека Кроуфорда спустить тебя на Великого Красного Дракона. Я сделал это сам.       — В конце концов, ты спустил на Красного Дракона себя, а не меня, — едва слышно произнес Ганнибал.       — …Он хотел сделать тебя последним этапом своего становления, — признался Уилл мисо-супу. Таблетки тяжело легли в желудок, и он заставил себя проглотить еще ложку бульона, чтобы его не стошнило. — Если кто-то и убьет тебя, Ганнибал, это буду я.       — Вы хотите сказать, что ваши чувства ко мне превосходят химическую реакцию, нашедшую отражение в ваших глазах, доктор Грэм? — Ганнибал не ухмылялся, но Уилл буквально чувствовал его ухмылку. Он демонстративно съел еще одну ложку супа.       — Хочу сказать, что Джек, возможно, рассматривает вероятность того, что ты держишь меня в заложниках. И что, если нас поймают, это можно использовать, чтобы хоть как-то выкрутиться.       — Ты имел в виду, чтобы ты выкрутился?       — Я имел в виду, что так тебя хотя бы арестуют, а не застрелят на месте, — ровно сказал Уилл.       — И тогда я буду в оковах, за решеткой, в полной зависимости от твоей милости и от того, когда ты соблаговолишь прийти ко мне снова. — Губа Ганнибала изогнулась; в его глазах мелькнуло презрение.       — Зато ты будешь — мне достаточно этого, — парировал Уилл. Он сделал еще один глоток супа. — Может, ты и не видишь разницы, но я бы предпочел, чтобы ты был живым. И если единственный способ сохранить тебе жизнь — запереть тебя в психиатрической лечебнице, то… — Уилл пожал плечами, хотя от одной мысли о том, чтобы вновь увидеть Ганнибала за решеткой, у него заломило все тело. — Я не просто так тебя оттуда вытащил. Это я тебя вытащил.       — Ты думаешь, что теперь, когда ты убил Фрэнсиса Долархайда, милая Молли примет тебя обратно?       — Нет, — огрызнулся Уилл. — Я вообще не думал о Молли, когда убивал его, я думал о тебе. Все, что я сделал с того ебучего дня, как ты схватил меня, было из-за тебя, неблагодарный сукин…       Поцелуй в висок оборвал его слова. Он стиснул зубы и тут же пожалел об этом. Щеки заныли.       — Ты не можешь винить меня за желание проникнуть тебе под кожу, когда сам же упрощаешь мне работу, дорогой Уилл, — сказал Ганнибал, уткнувшись ему в волосы. — Спасибо тебе.       — Спасибо? — Уилл почувствовал странное, головокружительное ощущение. Это таблетки? Чертов Ганнибал его накачал?       — Ты сказал мне все, что мне нужно было знать.       Перед глазами замелькали круги, и Уилл осознал, что уже лежит, откинувшись на подушки. Казалось, лицо Ганнибала занимало все свободное пространство. Казалось, что Ганнибала и вовсе здесь не было.       — Я тебя ненавижу, — заявил он, и низкий, рокочущий смех успокоило его слух.       — Я знаю.       Он проснулся в поезде, хотя как он здесь оказался было выше его понимания. Осознание приходило волнами, медленными и ленивыми, как толчки и покачивания колес на рельсах. В купе было тускло, лишь две лампы напротив мягко освещали скамью и отбрасывали зловещие тени на стены. Окно было занавешено, а равномерный ход состава успокаивал. Уилл лежал на нижней полке, укрытый одеялом до самого подбородка.       Когда он пошевелился, сквозь зубы вырвалось резкое шипение — вот почему он проснулся. Боль.       — …Ганнибал? — позвал он, глядя наверх.Верхняя полка заскрипела, и Уилл молча наблюдал за тем, как на лестнице у его головы промелькнули стопы, лодыжки, голени, бедра, и в конце концов в полутьме перед ним явился Ганнибал целиком. Он выглядел взъерошенным ото сна и зевнул, как будто это было в порядке вещей.       — Как ты себя чувствуешь, Уилл? — спросил он, опускаясь на колени рядом с кроватью.       — Совершенно дезинформированным и злым, — сказал он сквозь стиснутые зубы.       — Тебе правда стоит найти выход для этой злости; держать такие эмоции внутри нездорово. Ты слишком многое подавляешь, — упрекнул Ганнибал.       — У меня есть отличная идея, как ее выплеснуть, — проворчал он, откидывая одеяла. Простая белая рубашка, серые спортивные штаны. Он обвиняюще уставился на них.       — Мы в Канаде, отсюда полетим во Францию, — ответил Ганнибал. — Я бы извинился, но перевозить тебя было гораздо проще без сознания, чем в сознании.       — Фальшивые документы?       — Ты — мистер Аарон Шруут, если кто-нибудь спросит, — ослепительно улыбнулся Ганнибал, продемонстрировал острые клыки. Уилл все же не удержался и улыбнулся в ответ.       — А ты кто?       — Уильям Шруут, твой партнер, который крайне обеспокоен твоим состоянием и помогает перевозить тебя в Квебек для дальнейших анализов и прохождения лечения в Hôpital Saint-François d’Assise. — Пауза. — У нас не получилось организовать перевозку через службу спасения, поскольку не было непосредственной угрозы для жизни, — добавил он мрачно.       — А Чийо…       — Наша медсестра, прилежно следящая за твоими показателями.       — Пошел ты, — сказал Уилл, и в интонации его сквозила излишняя теплота. Возможно, все дело было в том, что он не до конца проснулся.       — Ты сказал, что Джек может рассмотреть версию, что ты заложник. Теперь мы можем с уверенностью сказать: если мы попадемся на камеры, ты и будешь выглядеть как заложник. — Его глаза собственнически сузились. — Я лишь прислушиваюсь потребностям своего партнера.       — Мои потребности говорят мне, что у меня болит почка, — резко ответил Уилл.       Ганнибал вышел в коридор через раздвижные стеклянные двери с матовым покрытием, а затем вернулся с подносом, на котором был суп из вагона-ресторана и яркая россыпь самых разных таблеток. Он помог Уиллу принять сидячее положение. И, когда они оказались так близко, что Уилл почувствовал тепло кожи Ганнибала, по его собственной спине пробежала дрожь, нашептывая о том, что все будет хорошо. Уилл не знал, была ли это их связь или его личное желание. Так или иначе, он слишком устал, чтобы волноваться еще и об этом.       — Ты меня не убил, — сказал он, перехватывая ложку прежде, чем Ганнибал успел поднести ее к его рту. Он скорее снова умрет, чем позволит кому-то кормить себя с ложечки, как ребенка.       — Не убил.       — Ты мог.       — Ты упрекаешь меня за упущенную возможность? — поинтересовался Ганнибал. Он сел на край кровати, наклонив голову, чтобы не удариться о верхнюю койку. — Или ты обдумываешь мысль о том, что я мог бы страдать от утраты твоего присутствия?       — Мне снилось, что я привязал тебя к дереву, — наконец сказал Уилл, проглотив суп. Он уступал тому бульону, который Ганнибал принес ему в прошлый раз: немногочисленная лапша уныло плавала между кусочками моркови и странновато выглядящим горошком. А еще на этот раз суп был без курицы. — Веревку натягивал олень; он душил тебя. Убивал. И ты спросил его: «Убьешь ли ты меня за темноту во мне, в то время как отказываешься признать ее в себе?»       — А потом? — подтолкнул Ганнибал, когда Уилл не продолжил.       — …Я заставил его ослабить путы.       — Ты признал свою тьму, — пробормотал Ганнибал.       — Я забрал у Красного Дракона глаза, чтобы, даже если бы он выжил, а я — нет, он никогда бы не смог найти свою родственную душу. Я украл у него эту возможность, и, полагаю, потому и победил. — Коротко вздохнув, он посмотрел на свои руки, которые оказались способны на безумные вещи. — Он знал, что, даже будучи живым, уже никогда не увидит ни свое искусство, ни свое становление. Потому что я лишил его способности видеть что-либо вообще.       — Видишь? — переспросил Ганнибал, и глаза его блеснули. — Поэтому ты спрашивал, видит ли он?       — …И он увидел, как я забираю у него все. Даже когда он ослеп, я приложил все усилия, чтобы это он, блядь, точно осознал.       Уилл крепко сжал ложку. Судя по ощущениям, она была сделана из дешевого сплава — ему хотелось смять его, но ложка не поддавалась. Уилл моргнул, фокусируя внимание на медленном движении собственных век.       — Это было не так, как с Гарретом Джейкобом Хоббсом, — поделился он. Ему не понравилось, как прозвучал его голос: какой-то неправильный, почти жалобный.       — Ты сказал мне, что чувствуешь себя живым. В тот миг ты вправду был жив — и очень остро осознал, как тонка грань между жизнью и смертью. Это было твое становление, Уилл. — Ганнибал склонил голову набок и поднял руку, чтобы убрать выбившийся локон. — Ты жалеешь о своем становлении? Жалеешь, что взял на себя неотъемлемую ответственность за свою жизнь и превратил ее во что-то прекрасное?       — Я не жалею, — сказал он, — но… я… не горжусь тем, как сильно мне это понравилось.       — Ты должен гордиться. Он едва не отнял у тебя нечто особенное — дважды.       Дважды. Сначала Молли, потом Ганнибал. Сначала милая Молли, потом Ганнибал. Был ли Ганнибал ему мил? Уилл отвлекся на суп, обдумывая этот вопрос. Ганнибал называл его «дорогой Уилл», но это во многом было не только ласковым обращением, но и ударом под дых, учитывая то, какое отвращение у него поначалу вызвала их связь.       — Ты снова уходишь в себя, дорогой Уилл, — мягко пожурил Ганнибал. — Зачем держать столь восхитительные мысли при себе, когда с такой же откровенностью можно разделить их со мной?       — Ты играешь со мной, Ганнибал? — спросил он прямо. — Нашел какой-то ебучий обходной путь, чтобы в конце концов меня прикончить?       — Было бы проще оставить твое тело остывать рядом с Красным Драконом, нежели везти тебя в бессознательном состоянии через границу и лететь на другой конец света, — когда Ганнибал говорил это, выражение его лица было безмятежным, а тон — мелодичным. — Ну же, ты умнее этого. Порази меня своей проницательностью и объясни, какую выгоду я получу в итоге, перевезя тебя через полмира лишь затем, чтобы убить.       У Уилла не было внятных догадок по этому поводу — было сложно придумать что-то, когда заднюю поверхность бедра словно разрывало на части от каждого вдоха. Уилл боялся даже думать о том, что с Лектером его может ждать нечто большее, чем перманентная опасность. Но не то, чтобы он собирался в этом добровольно признаваться.       Ганнибал взял его за запястье, прижал палец к пульсу и посмотрел на часы, чтобы засечь время. Он тихо вздохнул, задержал дыхание и кивнул.       — Понимаю.       — Что ты понимаешь? — спросил он ровно.       — Страх делает тебя грубым, — с удовольствием заметил он. — Делает твой язык острым, заставляет отталкивать то, что следовало бы притянуть ближе. Поведение жертвы подразумевает подход «бей или беги», а ты провел довольно много времени, думая о себе, как о жертве, вместо того чтобы разглядеть в себе охотника. Волк в овечьей шкуре.       — Ты думаешь, я тебя боюсь?       — Ты боишься желать меня, — спокойно ответил он. — Потому что, хотя ты чувствуешь мои желания — простые и понятные, — ты задаешься вопросом, не сведутся ли наши игры к тому, что рано или поздно один из нас совершит смертельный акт насилия против другого.       — Я попросил тебя отвезти меня во Флоренцию, — сказал Уилл.       — Сначала мы едем во Францию.       — …Я прощаю тебя, — добавил он. Он посмотрел в суп, а затем снова поднял взгляд на Ганнибала.       — И я тоже прощаю тебя, — ответил Ганнибал. — Вот и все. Проще простого, как пасхальный кулич в воскресенье.       — Я хочу поцеловать тебя, — сообщил ему Уилл. Морфин начинал действовать: он чувствовал это в самих костях. Он заставил себя проглотить еще ложку, свирепо глядя на Ганнибала. — Или это ты так сильно хочешь меня поцеловать, что я это чувствую?       Ганнибал внимательно посмотрел на него, и Уилл не был уверен, хочет ли он его поцеловать, трахнуть или съесть. Вероятно, всего понемногу.       — Засыпай, Уилл, — легко сказал он.       — Ложись со мной, и засну.       — Честная сделка.       Он успел проглотить еще одну ложку, прежде чем Ганнибал забрал поднос и отставил его в сторону. Понадобилось немало уговоров и осторожных движений рук, удивительно бережных с его ранами, но в конце концов Ганнибал лег на бок рядом с Уиллом, а Уилл остался лежать, глядя вверх на полку кровати над ними. Теплая грудь Ганнибала прижималась к его плечу, а кончиками пальцев он прослеживал контуры его шеи. Лекарства уняли боль, оставляя лишь ощущение покоя и абсолютного счастья.       Ганнибал поцеловал его, и Уилл запрокинул голову, утопая в подушке. Запах постельного белья удивительно напоминал о дешевом мыле, которым стирали в Балтиморской государственной больнице для душевнобольных преступников. Уилл еще успел подумать, не закупала ли железная дорога и больница мыло оптом в Costco.       После поезда они пересели на такси, чтобы добраться до аэропорта. Чийо была их молчаливым и внимательным стражем. На ней была форма медсестры и удобные теннисные туфли на небольшой платформе; Уилл узнал их — в таких ходили многие медсестры, потому что они снижали нагрузку на стопу.       Во время пересадок между машинами, поездами и самолетами он принимал лекарства и позволял туману накрывать себя. В аэропорту, среди слов, кружащих в голове, он понимал: достаточно камер запечатлели его в таком состоянии, чтобы Джек Кроуфорд не почувствовал предательства — лишь глупость за то, что подпустил Уилла слишком близко.       — Ты говоришь по-французски, Аарон? — спросил его Ганнибал, пока они ждали у выхода на посадку. Уилл ссутулился в инвалидном кресле. Он хотел идти сам, но после первого же шага рухнул обратно и махнул Чийо, чтобы она катила кресло дальше. Ганнибал стоял в стороне в проклятой панамке и солнечных очках, и даже на расстоянии Уилл чувствовал его самодовольное веселье.       — Мы с отцом жили в Луизиане около года, так что я немного говорю по-креольски, — тихо сказал Уилл. Некоторые слова цеплялись, другие, под действием лекарств, были слишком быстры, чтобы удержаться. Он позволял им отскакивать и дремал меж вспышками сознания, когда Ганнибал вставал пройтись. Полусонный, он видел во сне большие шумные лодки, на которых они несколько раз ездили к друзьям семьи, жившим у болот; вентиляторы выли так громко, что звенело в ушах.       Он думал о жарких днях на лодках в каналах, о спинах, обожженных солнцем, и липких от домашнего кошмарно сладкого чая губах. Иногда у них с отцом на ужин был только бурый рис и обжаренное во фритюре кукурузное тесто — тогда ему это казалось королевской трапезой. Он подумал о поездках на машине и в прицепе; об озерах, которые ему в детстве казались океанами, и о лодках, в которых он засыпал, покачиваясь на волнах. Жить тогда было по-своему проще. Уилл скучал по этому ощущению. Воспоминания скользили под закрытыми веками, как слайды, — каждое особенное и успокаивающее, утешающее одним тем фактом, что оно все еще живет внутри него.       Как Ганнибалу удалось достать билеты первого класса, Уилл сказать не мог. Кресла превращались в кровати, а перегородки закрывались для уединения на долгом перелете через океан. Когда его уложили, Ганнибал направился к своему месту, но Уилл поймал его за руку — хватка вялая, но настойчивая.       — Останься, — сказал он, и голос его не прозвучал слишком нуждающимся.       — Остаться?       Он поворочал слова во рту, и нахмурился.       — …Так мне легче уснуть.       Ганнибал посмотрел на него, а затем повернулся и лег на импровизированную кровать. Он лег на бок, подпер голову рукой и принялся рассматривать Уилла так же, как в тот первый раз, когда их взгляды встретились. Торжествующе; лукаво.       — Тогда я останусь, — позволил он. — Но только потому, что ты просишь.       Для двоих было тесновато. Ганнибал скользнул рукой под свободно болтавшуюся на Уилле футболку и, пока тот засыпал, выводил на его животе вдоль изогнутого в улыбке шрама бессмысленные узоры.       — Сколько у тебя вообще недвижимости? — устало спросил Уилл, глядя на очередной дом.       Новый дом располагался в сельской местности, вдалеке от Парижа. Когда они подъезжали, Уилл заметил мальчишку, шаркающего вдоль дороги, и, кажется, овцу. Чийо достала из багажника инвалидное кресло, и Уилл поймал себя на мысли, что был бы чертовски рад никогда больше его не видеть. И все же, передвигаться так было проще: Чийо закатила его по небольшому пандусу, располагавшемуся сбоку от крыльца. Уилл потер глаза, пытаясь избавиться от сонливости.       — Достаточно, — просто ответил Ганнибал.       Вместо острых углов и совершенных форм, служивших идеальными декорациями на отвесных скалах, их новое убежище представляло собой просторный и очаровательный коттедж. Уилла легко перевезли в комнату с — боже милостивый — желтой отделкой и белыми решетчатыми окнами. Чийо оставила его, чтобы занести сумки, а он недовольно уставился на белые кружевные занавески.       — Тебе не нравится комната?       — Это главная спальня?       — Конечно нет, — оскорбленно сказал Ганнибал. — Это гостевая.       — В прошлый раз мы делили главную спальню, — сказал Уилл, взглянув на туалетный столик в углу. Зеркало было старым и потускневшим, но Уилл все равно побледнел, поймав свое отражение. Лицо было изранено: швы проходили по обеим щекам в месте пулевого ранения. Зато он хотя бы обошелся без поломанных зубов и разорванных десен. Либо он так вовремя открыл рот, либо Долархайд хотел покрасоваться и ранить его, но не вывести из строя раньше времени.       — Я не был уверен, захочешь ли ты и дальше делить со мной комнату, — сказал Ганнибал — он, блядь, действительно ухмыльнулся? Уилл посмотрел на него в отражении зеркала и нахмурился.       — Ты хочешь, чтобы я попросил делить комнату с тобой, — сказал он. — Я не буду просить. Я сплю в главной спальне, а ты делай что хочешь.       Спокойные голубые тона и вишневое дерево в хозяйской спальне пришлись ему по душе куда больше. Желтый был чересчур ярким и радостным и слишком сильно контрастировал с его потрепанным внешним видом. А еще он напоминал ему о Молли, о ее заляпанном краской синем комбинезоне и о том, как она пыталась визуально увеличить кухню, перекрасив стены.       Он забрался на кровать и осторожно откинулся назад, вздыхая. Сидение в инвалидном кресле утомляло сильнее, чем он ожидал.       Той ночью он проснулся, когда Ганнибал лег рядом. Уилл был весьма доволен тем, что тот не сказал ни слова по поводу его поступка и просто принял его присутствие. Ганнибал проверил его швы, ввел лекарство и заявил, что все чудесно заживает.       Он помог Уиллу почистить зубы, но Уилл наотрез отказался от его помощи в переодевании, хотя тот и подсунул ему темно-синюю пижаму, которую, по его словам, любезно купила Чийо. Как будто не он сам ее отправил покупать одежду. Уилл вполне мог одеться сам, спасибо.       А когда Ганнибал укрыл его легким летним одеялом, Уилл, уже плохо соображая от обезболивающего, вцепился в его пижаму цвета бургунди и притянул к себе. Он целовал Ганнибала с языком, зубами и чувством, которое переполняло его и которое он пока не мог назвать вслух. Ганнибал улыбнулся ему в губы, будто это тайна ему и так была известна.       Уиллу снились тысячи звезд в бесконечном небе; во сне ему было тепло, и на этот раз источником тепла было нечто реальное, а не иллюзорное.