Химия

Третий день начался не со света, а с тишины. Глухой, давящей тишины, нарушаемой лишь прерывистым, хриплым дыханием самого Тэхена. Боль стала его постоянным состоянием, фоном, на котором разворачивалась агония. Ломка достигла своего пика — всё тело выкручивало судорогами, мышцы сводило так, что он скулил от боли, не в силах её контролировать. Казалось, под кожей ползали миллионы муравьёв, а кости были наполнены раскалённым свинцом. Появились галлюцинации, реальность расплывалась. Ему мерещились тени, шепот, а иногда — самый жестокий мираж — ему казалось, что дверь открывается и на пороге стоит Чонгук. Но это был лишь Бригадир. Он вошёл утром, если это слово ещё имело смысл, с довольным видом. — Что, красавчик, нездоровится? — он присел на корточки, разглядывая Тэхена, который бился в мелкой дрожи, прикованный к трубе. — Видать, ломка. Знаешь, у меня как раз есть кое-что, что может тебе помочь. Он достал из кармана маленький прозрачный пакетик с белым порошком. Ким, сквозь пелену боли, замер, его глаза прилипли к этому пакетику. Каждая клетка его тела, всё его измученное существо рвалось к нему. Это было спасение. Единственное, что могло остановить этот ад внутри. — Хочешь? — Бригадир помахал пакетиком перед его лицом. — Всё просто. Скажешь, что знаешь. И это твоё, милый. Слюна наполнила рот. Руки сами потянулись к пакетику, но наручники резко остановили их, впившись в израненные запястья. Он сдавленно вскрикнул. — Нет… — это было даже не слово, а стон. Тэхен сжал веки, пытаясь не видеть искушения. Он не мог сдаться. Не мог. Ради Чонгука. Мысль о нём была единственным якорем. «Он верил в меня. Хотя бы немного. Хотя бы однажды». — Нет? — Бригадир фыркнул. — Ну и дурак. — Он спрятал пакетик обратно в карман. — Тогда продолжим. Смотритель вошёл, как всегда, бесшумно. Он осмотрел Тэхена с видом специалиста, оценивающего повреждённый инструмент. — Сопротивление иррационально, — заметил он. — Ты лишь продлеваешь свои мучения. Сегодня мы перейдём к… более интенсивным методам коррекции. Они принесли ведро с солёной водой. Бригадир с силой оттянул голову Тэхена назад, а Смотритель придвинул ведро поближе. Секунда — и первый же вдох принёс с собой не воздух, а жгучую, солёную влагу. Тэхен забился, инстинктивно пытаясь вдохнуть, но в лёгкие поступала только вода. Паника, дикая, животная, затопила его сознание. Он дергался, его тело выгибалось, лёгкие горели огнём. Они держали его так, пока сознание не начало уплывать, пока он не перестал бороться. Потом ему позволили вдохнуть. Он лежал, захлёбываясь, откашливая солёную воду, смешанную с кровью и желчью. Воздух, который он наконец вдохнул, казался обжигающим. — Нравится? — спросил Бригадир. — Можем повторить. Они повторяли. Снова и снова. С каждым разом Тэхен сопротивлялся всё слабее. Его воля таяла, как лёд под палящим солнцем. Мысли о Чонгуке, которые раньше давали силы, теперь причиняли невыносимую боль. Он представлял его лицо, и это вызывало лишь чувство вины и стыда. Тэхен подводил его. Он не был тем сильным человеком, в которого Чонгук, казалось, верил. К вечеру он был полностью сломлен. Он лежал в луже собственной мочи, рвоты и солёной воды, не в силах пошевелиться. Ломка и пытки сделали своё дело. Он больше не был Ким Тэхеном. Он был пустотой. Болью. Страхом. И тогда, в этот момент полной утраты себя, Бригадир вернулся. Один. В его глазах горел тот самый, хищный огонёк. — Что, сдался, красавчик? — его голос был густым, похотливым. — Ничего. Сейчас я тебя… утешу. Тэхен даже не попытался сопротивляться. Он просто лежал и смотрел в потолок помутневшими глазами, пока Бригадир разрывал на нём остатки одежды. Грубые, мозолистые руки скользили по его коже, оставляя синяки, шёпот с грязными, унизительными словами пробивался сквозь гул в ушах. Он отключился. Его сознание ушло вглубь, в самое тёмное и безопасное место, какое только смогло найти. Он не чувствовал. Не думал. Он просто переживал это, как сторонний наблюдатель за чужой агонией. Боль была острой, разрывающей, физической, но она не шла ни в какое сравнение с тем, что творилось у него внутри. С полной потери себя, своего достоинства, своей личности. В тот момент, когда Бригадир вошёл в него, причиняя невыносимую, унизительную боль, остатки его «я» рассыпались в прах. Последняя пытка длилась долго, по меркам помутневшего разума Кима. Он молчал. Не издавал ни звука. Просто сжал челюсть и терпел. Грубые движения, прерывистое дыхание и мерзкие стоны удовольствия. В момент, когда мужчина излился в него, Тэхен вновь ощутил рвотный позыв, однако желудок был давно опустошен. Бригадир встал, застегнул ширинку и усмехнулся. — Трахать тебя одно удовольствие, Тэхен-и. И ушёл, оставив его окровавленным и разорённым. Тэхен лежал неподвижно. Он не плакал. Не дрожал. Он был пуст. Разум, отчаянно пытаясь защититься, наконец отключился, и он погрузился в беспамятство.

***

Он очнулся от того, что на него надевали что-то грубое, колючее. Мешок. Его отцеплили от трубы. Руки, онемевшие и почти нечувствительные, безвольно упали вдоль тела. Он не мог стоять. Двое людей — он уже не понимал, кто — подхватили его под мышки и поволокли. Потом бросили на что-то мягкое. Машина. Двигатель. Вибрация. Он не пытался думать, не пытался сопротивляться. Он был куском мяса. Везли недолго. Остановка. Его снова подхватили и вытащили. Потом — знакомый запах. Чистящих средств, дорогого парфюма, который он сам выбирал… Его подъезд. Тэхена бросили на холодный кафельный пол. Прозвучали последние слова, которые долетели до его сознания сквозь толщу апатии и боли: »…две недели… или умрёшь ты со своим щенком…». Потом удаляющиеся шаги. И тишина. Тэхен лежал на полу в своём подъезде, в нескольких сантиметрах от двери своей квартиры, и не мог пошевелиться. Всё, на что у него хватило сил, — это слабо дернуть пальцами, царапая ими кафель. Он был избит, измучен, изнасилован. И у него было две недели, чтобы убить брата человека, которого он… человека, чей образ был теперь навсегда осквернён и похоронен под грудой боли и унижения.

***

Тем временем Чонгук пытался жить. Прошло три дня. Три дня с тех пор, как он решил, что Тэхен сбежал. Эта мысль всё ещё была раскалённой иглой в его сердце, но он учился с ней существовать. Он вернулся к работе — к той самой грязной работе, разнося наркотики по ночным клубам. Это было унизительно, но это давало деньги. И это хоть как-то отвлекало. После смены он не пошёл к себе. Его собственная квартира казалась ему слишком пустой, слишком тихой. Он поехал в квартиру Тэхена. Заброшенную, пыльную, полную призраков их недолгого совместного прошлого, хотя прошло только три дня, она ощущалась именно так. Но это было лучше, чем ничего. Чон вышел из лифта на свой этаж, устало потирая виски. Голова гудела от громкой музыки и адреналина. На часах — 5 утра. Он шёл к двери, не глядя под ноги, и чуть не споткнулся. Его взгляд упал вниз. И застыл. У самой двери, в неестественной позе, лежало тело. Бледное, грязное, в разорванной, испачканной в чём-то тёмном одежде. Лицо было почти неузнаваемым — опухшее, покрытое синяками и ссадинами, губы распухли и были разбиты. Но это был он. Тэхен. Сначала Чонгук не поверил. Показалось. Галлюцинация от усталости и горя. Он замер, не в силах пошевелиться, глядя на это искажённое болью лицо. Потом он увидел, как палец на окровавленной руке слабо дёрнулся. Это не было сном. С криком, в котором смешались ужас, боль и облегчение, Чонгук рухнул на колени рядом с ним. — Тэхен! Боже мой, Тэхен! Он осторожно, боясь причинить ещё больше боли, прикоснулся к его щеке. Кожа была холодной и липкой. Он был жив. Еле-еле, но жив. Вся теория о побеге, всё смирение, вся попытка двигаться дальше — всё это разлетелось в прах в одно мгновение. Тэхен не сбежал. Его пытали. Его сломали. И теперь он был здесь, на пороге своего дома, умирающий. Чонгук, рыдая, достал телефон дрожащими руками, чтобы вызвать скорую, но его взгляд упал на дверь пентхауса. Нет. Нельзя. Больницы зададут вопросы. Полиция. Всё всплывёт наружу. Он сунул телефон обратно в карман и, собрав все свои силы, осторожно подхватил Тэхена на руки. Тот был ужасающе лёгким. Он был всего лишь тенью того гордого, язвительного человека, которого Чонгук знал. — Всё будет хорошо, — шептал он, занося его через порог и запирая дверь. — Я здесь. Я с тобой. Всё будет хорошо. Он не знал, что «хорошо» для них уже не существовало. Он не знал о двух неделях. Он знал только одно — человек, которого он любил, вернулся к нему. И он был разбит вдребезги.