Рыбку съесть

К чему сегодня Михаэля жизнь точно не готовила — так это к двум часам томительного ожидания важных гостей в коридоре борделя. Не готовила ещё и к невольному подслушиванию всего происходящего за дверью, ведь единственная лавочка стояла непрактично близко к занятому номеру, а стоять по стенке ему совершенно не хотелось. Самим фактом визита важных уполномоченных чинов, а ещё фактом надобности их личного сопровождения в бордель, Штокхаузен также остался застигнут врасплох. В общем, проще сказать, к чему жизнь его сегодня подготовила. Может быть, к восьмичасовому сну, может, к уплетанию бутербродов с колбасой, может, к перерыву на чай у Дмитрия Сергеевича… В общем, то что происходило, в планах на день не значилось. Часы тянулись неумолимо медленно, едва переставляя ноги, и кажется, иногда даже возвращаясь минутами назад. Перепробовав все занятия, которые были доступны ему под рукой, вроде разглядывания своих наручных часов и попыток загадывать себе самому загадки, Михаэль начинал нетерпеливо накаляться. «На сколько же часов у них оплачено, mein Gott? " сокрушался внутри головы свой уставший, и оттого ещё более надменный, чем обычно, голос. Он бы, может, и сам занялся чем-то подобным — да только не на рабочем месте же… Хотя театр Плисецкой, к счастью, им и не был — да не приведи Господи, думал он, методично вышагивая теперь по мягкому ковру в едва освещенном холле. Нет-нет-нет, он всё потерпит, даже если надо будет слона сопровождать на встречу выпускников в Африку — всё-таки плюсы такой уважаемой должности в два счета перекрывали минусы, на которые товарищ Штокхаузен так любил жаловаться себе самому в мыслях. «Было бы очень славно им остаться, заместителем» Даже с тем обилием работы, которую он выполнял ежедневно, ежечасно, ежемесячно… Такой вариант устраивал куда больше, чем всё остальное, что могла предложить его новая Родина. Он же как сыр в масле катался, если без прикрас и жалоб. И всё же, в эту самую минуту, досуг свой почтенный заместитель считал просто смехотворным — да, он делает свою, прости Господи, работу, но это же просто возмутительно в крайней степени!.. — Ох, ну и зараза чёртова… За мягким топотом своих же шагов, Михаэль не понял, как оказался в двух шагах от приоткрытой двери, судя по всему, гримерки очередной балерины… Нежный голос, стервозно и высокомерно бранивший невесть что, с чем хозяйка явно не смогла справиться в одиночку, любезно подтолкнул его на путь истинный. Нет, конечно же, нельзя было вот так оставлять Виктора Геннадьевича без присмотра, это было крайне безответственно… Ну раз уж милой даме нужна помощь, как может Михаэль ей отказать? Даже если о ней никто и не просил, это будет скорее плюсом — он, весь из себя джентльмен и обольститель, сделает такой галантный жест, и может этой хорошенькой балерине захочется его как-нибудь отблагодарить… Всё было решено ещё до того, как Михаэль успел поставить самого себя в известность. Вороватого вида котом на мягких лапах, он бесшумно скользнул в ползущую по бордовому ковру, словно разлитое кем-то масло, полосу света, не забывая перед этим покрутить запонками, взъерошить кудри, разгладить воротник рубашки, затянуть галстук потуже… В общем, произвести нужное впечатление, как он всегда и делал. Сам себя, конечно, Михаэль считал ловеласом, а то, что женщины играли с ним, как с неразумным щенком — просто неудачным стечением обстоятельств, обиду, которую на него наверняка затаила жизнь, ведь он так хорошо в ней устроился. Романтического толка встречи крайне нечасто значились у него в расписании — и всё не потому, что он был плох в делах амурных! Такое звание, такая должность! … Занят, понимаете ли, важную работу делает, на благо Союза, на благо… всего мира, в конце концов! Который непременно загнется без его непосредственного вмешательства. А если сказать прямо, то он днями истончал пятой точкой обивку кресла на Предприятии, будто бы проверяя, сколько ещё там сидеть осталось, чтобы в один прекрасный момент протерлась дырка. Чаще всего — восемь часов в одном положении, обязательно раз в неделю обещая себе «со следующей начать делать гимнастику, или зарядку», реже — перерывы, чтобы слетать в какой-нибудь Вавилов или Павлов, несколько часов задыхаться от пыли в местных архивах, а потом улететь обратно, в духоту и тесноту родного кабинета. Да не был он никогда в жизни ловеласом — добиться внимания хотя-бы одной женщины, к его удивлению, задача была менее постижимая, чем купить по своему хотению, скажем, костюм из крепдешина, или новый телевизор в дом, или улететь в любой момент в Ялту отдыхать. Почему-то, даже когда его представляли в самом лучшем свете, со всеми заслугами, почестями и словами благодарности, поклонниц Штокхаузен мог пересчитать по пальцам одной своей руки. Вот так вот — на Предприятии все любят, в народе тоже, а на личном фронте… — Чёртова застежка, будь она неладна! Душевные терзания, за которыми Михаэль и не заметил, как вошел, удалились на второй план, когда как на первый выдвинулось восхищение. Какой нежный голос, а какая пластика, а какая гармония… Витиеватое, тонкое, нежное кружево, которым обрамлена была изящная поясница, заставило Штокхаузена проглотить всю спесь, которую он только что уверенно набил, и ошеломленно уставиться, не в силах отвести глаз. Совсем не отдавая отчёта своим действиям, он уверенно прошел внутрь уютной гримерки, обещая себе, что в этот раз точно получится, хотя-бы даже скоротать время, после, пригласить на обед или ужин! … Кажется, вечность, персона его в этом смысле не получала никакого внимания. Как раз в момент, когда он собирался было открыть рот, чтобы с благородным, и как сам он считал, достаточно сексуальным, немецким акцентом, выдать что-нибудь эдакое, фигура в тусклом белом свете легко устроила ножку в кремовом чулке на самом краю бархатного пуфика, маняще подтянула ткань вверх, где по оси тончайший шёлк обнимал сливочную кожу… Он подобное белье видел только в эксклюзивных выпусках пикантных журналов, которые по знакомству доставались ему запросто — сейчас оно было абсолютно третично, десятерично… Невесомый шлейф цветочного парфюма, предстал Михаэлю образами тонких силуэтов, что обволакивали всё тело, лезли пальцами между пуговиц рубашки и щекотали под подбородком озорными поцелуями. Ещё в гримерной пахло какими-то косметическими средствами и старой бархатной мебелью. Незнакомка, заведя руки за спину, раздраженно возилась с корсетом, который всё никак не могла затянуть на тонкой, красивой спине. Вместо немецкого акцента изо рта вырвался только едва различимый треморный вдох. Мадам стояла спиной к Михаэлю, но, вероятно, заметила его появление в зеркало. Отнеслась как-то… безучастно, или не удивлённо? У них тут всегда так, или она просто не из робкого десятка?.. Вопросы, которые крутились в голове, как ребятишки на качелях-каруселях, по-прежнему не складывались во рту ни во что приличное. Пояс для чулок, подумать только! Мало-мальски прийдя в сознание лишь тогда, когда отступать было уже поздно, а коротких волосков на затылке обольстительной блондинки можно было коснуться, вытянув вперёд ладонь, немец тряхнул головой, и начал исполнять план в действие. — Вы меня простите за беспокойство, meine Dame, но я совершенно случайно подслушал вас, и подумал, может, вам нужна будет помощь? … Затем он слащаво ухмыльнулся, фамильярно проведя кончиками пальцев по сверкающим морским перламутром жемчужинам… Чуйка подсказывала — «Да, вот так она точно не устоит! " Сегодня его просто обязан, обязан ждать успех! — С корсетом, или может быть, с дополнительными… аксессуарами? … Окутанная пряным сигаретным дымом фигура изящно развернулась, … — Ты кто такой, и как сюда попал вообще? …представ перед Штокхаузеном крайне недовольного вида молодым человеком. В чулках. Пахнущим, как сладкий десерт, и выглядевшим тоже. Чуйка, будь она неладна, отдачей наспех заряженного ружья дала ему прямо в голову. Ну, теперь уж точно проще было застрелиться. Попятившись назад, будто его щедро окатили ведром ледяной воды, Михаэль идиотски потеряно хлопал ресницами, непонятно как ещё не задевая всё на своем пути. Мужчина, в неглиже! В таком виде?! На предмет своих собственных мыслей и образов он решил не сокрушаться — авось удастся убедить себя, что их просто не существовало. Глаза незнакомца, который, к несчастью, спереди был всё так же хорош собой, сначала изучающе скользнули по всей фигуре нарушителя спокойствия снизу вверх, как бы решая, стоит ли на него вообще тратить своё драгоценное время. После задержались на блестящем, как медный таз, значке сбоку лацкана пиджака — то была награда за популяризацию науки, затем на запонках, на галстуке и снова уперлись в совершенно потерянные и испуганные, Михаэля. Забавно. — Постойте же… Это что же, в самом деле вы? … Взаправду? Кажется, я сплю, товарищ, ущипните же меня скорее! … Грациозной кошачьей походкой, «mein Gott, он же ещё и на каблуках!» статный блондин в два счета преодолел возникшее между ними расстояние, и деликатно схватился за Михаэлевскую ладонь в приветственном рукопожатии. — Позвольте представиться — Стефан Ласточкин, директор этого замечательного заведения! — и пока Штокхаузен обескураженно старался найти своему взгляду хоть одну взлетно-посадочную полосу для приземления, вторая рука, как оказалось, директора Театра, бережно накрыла ладонь его в стальной хватке, — Очень, очень рад знакомству, даже не ожидал, что вы вообще нас посетите… Особенно сегодня! — Штокхаузен… Михаэль. Только и смог выдавить из себя он. — Да-да, знаю, наслышан! Подумать только, он же, вроде как, сам его назначил… И ни разу в глаза, да и вообще, не видел! Каким-то образом эта ситуация продолжала ухудшаться с каждой следующей секундой — а они для Штокхаузена и так казались слишком долгими. Ласточкин, вероятно, осознав, что у непосредственного его начальника скоро случится ухудшение здоровья, окинул себя с ног до головы, следуя примеру Михаэля, который ещё разве что за сердце не держался: мерцающая в свете лампочек-жемчужин ткань нижнего белья назойливо напоминала ему слюду, и от мысли этой, (а ещё от той, что Стефан выглядит совершенно неподобающе директору, и срамно!) Штокхаузен ну никак не мог спрятаться. «Правильно, так и надо, чем меньше я об этом думаю, тем крепче сегодня буду спать…» — Как бестактно с моей стороны встречать дорогого гостя, в таком виде… Среди всякой всячины, вроде сверкающих баночек лаков и кондиционеров для волос, разномастных цветных теней, напоминавших Михаэлю кусочки мозаики, и с какого-то черта блестящих квадратиков презервативов, от вида которых учёный спешно поморщился, и отвёл взгляд куда-то в сторону, нашёлся интерком. Знатно потрепанный, и, кажется, неоднократно бывший в употреблении как оружие дальнего действия, судя по сколу на корпусе, он жалобно трещал, умоляя о пощаде, стоило Стефану поднести руку ближе к потертым кнопкам. — Петя, бутылку шампанского мне в гримерку, живо! Стукнув по столу длинной ладонью с безупречно подпиленными ногтями, Стефан вновь повернулся лицом к гостю, одарив того такой лучезарной и доброжелательной улыбкой, каких Михаэль сроду не получал в свой адрес. И это не могло не настораживать. Что только творится в этом театре, боже упаси! — Не нужно шампанского, право… Рад знакомству, товарищ Ласточкин, однако же, меня в вашем, эм… заведении, ожидают ещё дела… Делами он тактично прикрывал свой план завернуть за ближайший угол, отдышаться, а после, как экстренно доберётся домой, переосмыслить, желательно, последние лет двадцать своей нелегкой, начиная с подросткового возраста и первой влюблённости. Не мог же он, в самом деле, так постыдно облажаться? Это какая-то ошибка, галлюцинации на фоне бурно прогрессирующего стрессового расстройства, вытекающей из этого сексуальной фрустрации и неудовлетворенности… Сейчас точно не время было вспоминать отрывки из лекции Дмитрия Сергеевича, адресованной даже не ему, а Сергею, и совсем не лекционным тоном. За закрытыми дверями кабинета, пока Михаэль раздражённо вытаптывал в казенном ковре тропинки… Он же не такой, как эти! Нет же, нет! Он нормальный, нормальный, черт бы его подрал! — Ну что же вы, товарищ Штокхаузен, в самом деле? … Вам у нас не нравится, да? Только признайтесь честно… Неторопливо и без особой охоты, Ласточкин, что та сонная, наевшаяся до отвала кошка, накинул-таки на плечи шёлковый халатик, чтобы не смущать и так уже смутившегося донельзя начальника более. Державшийся на вяло затянутом поясе, халатик просто замечательно сочетался с кружевными боксерами, которые теперь хотя-бы не привлекали к себе излишнего внимания. Хоть действие это в самом деле и не сделало ровным счётом никакой разницы. Механизм в его голове, ржавый и тугой, как найденные в жестяной банке любого цеха Предприятия гайки, был уже запущен. И это пугало до смерти. Вторая по счету попытка вслепую дойти до выхода задом потерпела ещё большую неудачу, чем первая — со страшным грохотом Штокхаузен задел спиной невесть откуда взявшегося робота-балеруна, отчего сердце его ушло в пятки, а о душе в этом месте и заикаться было нечего. Какая уж тут, к чертям собачьим, может быть душа… Вошедший в комнату, по всей видимости, «Петя», обладал поразительной с Близняшками схожестью, то есть был вполне себе крепко сложенным мальчиком… С красивым серебристым отливом металлической «кожи» рук, бёдер, личика… — Останьтесь, голубчик… Я уверяю вас, о ваших «делах» в данный момент заботятся лучше, чем где-либо, и когда-либо ещё. Оторопев, Михаэль таращился на изогнутый в нужных местах корпус, пока техническое чудо, носившее ярко-розовое боа из петуха, то есть, в прямом смысле — в перьях, лёгким движением руки выдернуло из бутылки шампанского пробку, и плеснуло пенистый напиток в высокие бокалы. Местный разливайка, что-ли, или личный мальчик на побегушках странноватого директора? …Хотя последнее, к прискорбию Михаэля, в отдельных случаях применялось и к нему самому. — Спасибо, Петя. Теперь иди, и никого ко мне не впускай — товарищ Штокхаузен сегодня наш самый важный гость. То, что не стоило было смотреть железке вниз, Шток понял слишком поздно — он никогда не славился сильным внутренним стержнем, и о противостоянии своим желаниям, что уж говорить о любопытстве, размышлял крайне редко, то есть почти никогда. Если на Предприятии и была какая сплетня, слушок, о котором он не знал — должно быть, это были самые свежие слушок и сплетня, которые только можно было придумать, а он попросту не успел разнюхать и начать злорадствовать. Любопытному Мишане на базаре… Оторвали, в общем, что не надо было. Хотя всё-таки очень хотелось этого избежать. Натянутая во всех нужных местах ткань костюма скрывала достаточно, чтобы утолить его совершенно иррациональный интерес, и чтобы щеки его покрылись красно-розовым цветом, тоже хватало. Ткань там встопорщилась достаточно, чтобы оттенок щёк Штокхаузена напоминал пионерский галстук. Зачем же такое достоинство… роботу? — это была одновременно и вполне себе целостная мысль в его голове, и вопрос никому и в никуда. Хотя, зная Дмитрия Сергеевича, и такому чуду отечественной робототехники можно было не удивляться… — Петя, я кому сказал! Стоявший теперь совсем близко, Петя с места не сдвинулся, а наоборот, провокационно склонился над Михаэлем, смотря искаженным зеркалом лица в его с верхотуры немаленького роста. Уже на фоне Правой и Левой учёный ощущал себя соразмерным муравью или таракану, а это… Прямо какое-то издевательство, ей-богу. Голова его находилась аккурат на уровне горделиво выпуклой, будто Петя был вожатым пионерлагеря, а не проститутом на полставки, груди. И в маленьком просвете, даже если сам того совсем не хотел, честный и порядочный Штокхаузен увидел несколько скрученных купюр, сплющенных между костюмом и литыми, … «запчастями» так плотно, что уголки загнулись. «Mein Gott, куда же я попал…» Кажется, робот всем своим видом намекал, что за высококлассный сервис, и эстетическое удовольствие, полученное при одном лишь взгляде на него, надо было заплатить. Оставить бармену на чашечку горячего бензина, если можно так выразиться. Огромные прелести загнивающего капитализма во всей красе. — Ох, простите ему такую бестактность, товарищ Штокхаузен… Работа у него такая. «Всем бы такую работу… Хотя, лучше не надо!» Дрожащими с силой всех восьми баллов по шкале Рихтера руками, Михаэль выудил бумажник из портфеля, существование которого в своей ладони было сейчас последней колышущей его мыслью — на волнах бескрайнего бардака внутреннего пространства саквояжа качались конфеты и печенье, документы, конечно же, от скрепки до последнего абзаца заляпанные в крошках, различного рода карандаши и ручки, шахматная доска, «Тихий дон»… Стефан, которому каблуки и генетика подарили парочку лишних сантиметров, наблюдая за этим спектаклем из-за плеча растерянного немца, только прокашлялся, едва сдерживая смех. Пятирублевая купюра потной от волнения ладошкой была заткнута многоуважаемому Пете между грудей. После чего он, манерно откланявшись, упорхнул из комнаты, захлопнув за собою дверь. Лучше уж так, от греха подальше, а то кто знает, насколько неэтичные методы борьбы с нарушителями могли быть упрятаны внутри этой живой сексмашины. И откуда он только знал такие слова… — Вы не обращайте внимания, товарищ Штокхаузен… Они иногда такие нерасторопные, . но так только очаровательнее, не правда ли? Сладкое, как килограмм конфет, радостное пение, лилось из Ласточкина нетерпеливой бурлящей, что то пойло в бокалах, рекой — незаметно подкравшись к двери гримерки, и заперев её на ключ, он растянулся в довольной улыбке, загнав своего гостя в ловушку. Застигнутый врасплох уже в который раз подряд, Штокхаузен попятился к зеркалу. — Это, кстати, уважаемый Дмитрий Сергеевич нас обеспечил… Невероятный человек, такая широта души… И лепнина в главном зале, может вы обратили внимание? … Пригласить мастеров, которые разработали идею — тоже его инициатива! А ещё, он… Сменившийся с него самого, на Дмитрия Сергеевича, вектор разговора, Михаэля немного отрезвил, но совсем не порадовал — и так любимое начальство сегодня загрузило работой по самое не балуй, так ещё и вместо того, чтобы работать самому, сейчас это самое многоуважаемое, вероятно, развлекалось в себя в кабинете, по-всякому… С этим грубым, безмозглым, мужиковатым… Даже думать об этом как-то не хотелось, ведь картина лобызающегося с Сергеем Дмитрия из малого — была ему противна, так и ещё и будоражила глубоко в душе какое-то неадекватное чувство, подозрительно похожее на зависть и обиду. В чем сам Шток, конечно, никогда бы себе самому не признался. Это всё стресс, фрустрация… Что там Дмитрий Сергеевич интересного говорил, во время их с Сергеем разгоряченной «лекции»! Товарищ Ласточкин, всё это время крайне внимательно изучавший смену эмоций на лице Михаэля, смягчился, одобряюще похлопав ему чуть ниже поясницы, что он аж подскочил. — Простите, Михаэль, … А, как вас по отцу, любезный? — Генрихович. Почти не замечая вновь схватившейся за него второй ладони Ласточкина, пробубнил он. — Простите, любезный Михаэль Генрихович, это было вопиюще бестактно с моей стороны… мы ведь с вами прекрасно понимаем, что без вас, всего этого просто бы не состоялось. Находясь во вдохновенном ступоре, и от неожиданности сжав руку Ласточкина в ответ, Штокхаузен только и мог, что совершенно идиотски переспросить как попугай: — Что-что? — Ну конечно, ну конечно же я прав, Михаэль, любезнейший!… Звонкий смех Стефана, обдавший гримерку легким эхом, был подхвачен ученым крайне нерешительно. Но директор театра, применив всё свое упорство, сдаваться не собирался, и только вновь повернулся к Мише задом, а к зеркалу передом. — Вы меня простите, любезнейший, мне перед вами просто ужасно неловко!… Но ведь мне совсем никто сейчас не сможет помочь, кроме вас, разумеется, дорогой Михаэль… Не окажете ли вы мне такую услугу, любезный? Предательски хитро сверкнули в отражении пленительно молебные глаза — и только Михаэль собрался дать свой неловкий утвердительный ответ, ему тут же, без слов, были всучены края едва ли держащегося на Ласточкине корсета. Конечно же, признаться, что в этом деле ни черта не смыслит, он не мог. Всё-таки, как-то даже неудобно отказывать в такой пустяковой просьбе… Он даже готов был потерпеть странности этого взбалмошного юноши, выглядевшего лет на десять его моложе, и раз в двадцать нагламуреннее среднестатистического гражданина, если это означало услышать честный, справедливый и разумный отклик, на предмет своей крайне ответственной деятельности. Подумать только, во что он ввязывается?… Безупречная осанка товарища Ласточкина наводила Михаэля на страшные мысли — может, у него всё-таки галлюцинации? … Неосознанно выпрямив спину, и не продержавшись так и полминуты, он настороженно принялся рассматривать изысканную вышивку корсета. Бледно-голубые бусины вплавлялись в морские волны стежков сверкающими пайетками, и разбивались о камни темно-пурпурных кварцев, на нижней линии корсета, возле искусной глади золотых нитей. О качестве этой вещицы можно было даже не заикаться — на ощупь это был самый нежный шёлк, который Михаэль трогал в своей жизни. Спереди, в зеркале, хоть он старался как можно меньше туда смотреть, корсет на маленькой и бледной груди смотрелся просто безбожно, и обрамлял её как изысканная роспись дополняет причудливую вазу. За такие мысленные сравнения захотелось приложить себя головой об стол. Осторожно потянув за кончик небесно-голубой ленты, чтобы ослабить шнуровку, он вдруг ощутил, как в голову ему ударило ещё не выпитое шампанское. Почему-то помутнело в глазах, и вспыхнуло тепло в сосудистой подложке шеи. Такой нежной, теплой кожи, которая, казалось, не имела ни одного изъяна, ему ещё не приходилось дотрагиваться. Это всё усталость… Он просто не в себе, у него температура, и вообще, всё это ему кажется — не стоило выходить из дому без пальто, когда на днях стоял такой ветер. — Так о чем вы там говорили, товарищ Ласточкин? … Тихий смешок, который донесся со стороны Стефана, всю эту его красноту лица лишь усугубил. А надо было провести хотя-бы личную встречу, перед тем как запихивать Ласточкина на эту должность! … Чтобы не стоять здесь, и не краснеть теперь… — Прошу, зовите меня просто Стефаном. Все эти формальности, Михаэль, нам с вами совершенно ни к чему… Мундштук с почти потухшей сигаретой директор Театра фамильярно покрутил в своих изящных пальцах, а после, затянувшись, невозмутимо отклонил его назад, за плечо, как бы предлагая. Соблазн поддаться проскользнул бегущей строкой перед глазами едва ли разборчивым текстом, в конце которого, как на упаковке таблеток, шло перечисление побочных эффектов. Заняло одну строку, вторую, третью… Он сделал вид, что не понял намёка, но по насмешливому выдоху уловил, что актёр из него, как из Ласточкина любитель женщин. — Я должен вам признаться крайне честно, — сквозь дымный мираж начал Стефан, стараясь поймать взглядом глаза Михаэля через зеркало, — ведь на вас же держится всё Предприятие! Только вдумайтесь! В ваших умелых, сильных мужских руках… находится его судьба практически полностью, или, если можно так выразиться, исполнительная часть… Неумело потянув веревочки, Михаэль скомканно кивнул. Дрожь в руках у него получилось унять не сразу — а признаться, что без очков он, вдобавок, ничего не видит, было слишком поздно. Согласиться с такими правдиво лестными словами ему очень хотелось, но всё-таки над душой его плотным покрывалом всё еще висела тень сомнения. Разве он и правда, такой уж и полезный, такой уж важный? … Внимательно следя за тем, как с каждым разом спина Ласточкина выгибалась всё сильнее и сильнее, он как-то уж слишком шумно сглотнул скопившуюся во рту слюну. Курить хотелось. — Вы в самом деле так считаете, товарищ Ласточкин? … Даже с высоты вашей позиции в качестве Директора этого, как вы выразились, … заведения? Это были слова, которые Михаэль вытащил из себя железными щипцами, и факт этот очень хорошо мог ощущаться. По игривому, нежному хохоту, который в тот же момент вырвался из Стефана, он понял, что наверное, сморозил какую-то неловкую чушь. — Ну конечно же, любезный, я предельно серьёзен! И будьте, пожалуйста, со мной чуть жёстче, — Стефан хищно улыбнулся, слегка откинувшись спиной поближе к плохо соображающим рукам Михаэля. — Вы же чрезвычайно выдающийся учёный, да, я читал о вас статьи, да и слышал немало… Как же вы, в самом деле, можете вот так принижать свои таланты и достоинства, коих, я уверен, у вас немало… Стараясь впитать в себя каждое сказанное слово, Михаэль сосредоточенно надвинул брови, и сам для себя упустил тот момент, когда сделал несколько затяжек какой-то очень уж сладкой сигареты, дымящейся из другого конца мундштука. — Вы мне поверьте, товарищ Штокхаузен, милый, я вас понимаю, как никто другой… Я ведь до вступления в эту должность, — Стефан обвел гримерку жестом рук, как бы показывая, что он имеет в виду, — за что, кстати, должен поблагодарить исключительно вас… Тоже, как и вы, занимался всей этой документацией, волокитой… Я понимаю, как вам, должно быть тяжело… И одиноко. Выгнувшись назад, и положив затылок на плечо Михаэля, Стефан блаженно прикрыл глаза, лениво потеревшись носом и губами о свободный от рубашки участок кожи на шее. — Признайтесь — вам ведь одиноко, да, друг мой? … Притупленное кипящей близостью сознание, как сломанный улей, совершенно отказывалось раздавать остальному телу вразумительные приказы. Пальцы его, непроизвольно затянувшие две нижние верёвки возле крестца сильнее, чем должны были, извлекли из гортани Стефана пересекающий все рамки манер и приличия, задыхающийся стон. — Да, да, вот так, любезный, очень хорошо… Пожалуйста, не сдерживайтесь, можно ещё сильнее! … Сожмите вот тут, да, да… Так о чем это я? … Ах, да, о ваших сильных руках, держащих Предприятие, позвольте выразиться, в ежовых рукавицах! … И меня… У вас так хорошо получается! В опасной близости от рта Штокхаузена теперь находился затылок директора — короткие волоски щекотали Михаэлю губы и нос, а пьянящий запах кучи средств для ухода за волосами, только усугублял это ощущение жара, лёгкой тошноты и темноты перед глазами… Сам он даже не заметил, когда вдруг его собственные руки переместились с изощренной пытки шнуровкой, на голую, мягкую кожу живота и поясницы Стефана, аккурат над краем нижнего белья… — Вы ведь просто не представляете, какую ценность несёте для страны, для Предприятия, для нашего с вами театра, в конце концов…! Вы же, ах, Михаэль Генрихович, просто потрясающий человек, это я вам говорю от чистого сердца, абсолютно искренне… Резво и внезапно наклонившись, Стефан стоял теперь, прогнувшись как-то невообразимо соблазнительно, и положа локти на туалетный столик, чем вытащил из Штокхаузена растерянное, обомлевшее мычание. Как-то слишком уж вызывающе похабно теперь выглядела вся эта картинка — особенно в отражении зеркала, в которое теперь смотрели оба. Вытаращив глаза и совершенно потеряв всякий рассудок — Михаэль, и — довольно, обольстительно любезно — Стефан. Нельзя же было вот так вот поддаваться, этой похоти, этому… Разврату! Даже если тело ныло и умоляло, даже если разум его, покрошенный в труху, как-то юбилейное в портфеле, гудел в уши навалиться всем телом на Стефана, схватить за волосы, сорвать корсет и жемчуга зубами… Нельзя, нельзя, неправильно всё это! Не пристало коллеге так нахваливать свое формально названное начальство, не пристало говорить с таким придыханием в, итак, сверх нормы соблазнительном голосе, и уж тем более — не пристало так тереться бёдрами о пах практически незнакомого гражданина! … Так было слишком хорошо, и страшно тоже было, ведь Михаэль уже почти что трясся, влекомый предательским наклоном головы, взмахом пушистых ресниц, порозовевшей кожей открывшейся в отражении груди, когда корсет сполз почти что до сосков… — Подождите, товарищ, у меня ведь дела, меня здесь ждут люди… Важные люди, очень важные, товарищ! … Михаэль тряхнул головой, как только что помытый пёс, словно стараясь отогнать от себя эту пелену непотребственного наваждения. Потянулся за платком в карман пиджака, и после лихорадочно поднёс его ко лбу — скопившаяся там испарина уже практически стекала по вискам и переносице. Это дело надо прекращать, вообще у него ответственное задание, и где, черт его дери, он оставил свой портфель?! В припадке своего перевозбужденного сумасшествия, он даже не понял, как мягко и вкрадчиво чужая рука умыкнула платок из его ладони. — Позвольте, товарищ Штокхаузен… — склонившись почти что над ухом, мурчал Стефан, — Посудите сами… Разве есть в этом театре люди главнее нас с вами? И правда ведь… И правда! Разве такое, в самом деле, было возможно? Хотелось истерически хохотать, смеяться, упиваться своим только что обретенным всесилием! … Что же он себе позволяет, за глупости такие? … — Пойдемте, идите же со мной… Округлившимися до размера яблок, глазами, он сверлил глазную твердь Стефановых лазуритов не хуже отечественных буранов. А тот, властно взяв учёного под руку, практически силой толкнул его на край узенькой тахты, стоявшей в уголке гримерной и наполовину заваленной одеждой. И Михаэль, как набитый ватой мешок, послушно сел, а после всё так же послушно промямлил: — Я полагаю, что нет…? Всецело лисьей, и ужасно хитрющей улыбкой, Ласточкин как бы подтвердил его слова, а после, перегнувшись через журнальный столик, осторожно положил свои длиннющие пальцы прямо на ослабевший галстук. — Ну тогда куда же вы торопитесь? … Чего стоит нам выпить на брудершафт, любезный мой, отдохнуть, наконец, расслабиться? … — Ну, …Хорошо, товарищ Ласточкин… Окруженному со всех сторон, ему ничего уже не оставалось, кроме как с тихим вздохом покивать в знак согласия. Бокалы уже были полны, и мерзкие пузырьки, которые он терпеть не мог в шампанском, очень кстати уже выветрились. — А почему такая нерешительность, друг мой? Будьте в себе увереннее, Михаэль! Вам это к лицу… Властный мужчина, на такой должности… Я уверен, у вас от поклонниц совершенно нет отбоя? Сказать, что Стефан полоснул ему по больному, было ровно что ничего не сказать. Как по челюсти задвинул. — Признаться честно, я… Я один, товарищ Ласточкин. Работа, понимаете ли, такая, абсолютная нехватка времени, вечная занятость… Незаинтересованный более в ответе Михаэля после слова «один», Стефан начальственно приподнял его подбородок, и серьёзными, пленительно блестящими глазами, заглянул ему даже чуть глубже самого нутра. — Нет же, нет! Никаких «товарищ Ласточкин», Михаэль! Я же сказал, просто Стефан… Ну же, повторите за мной. Глупо моргая так часто, что можно было спутать с азбукой морзе, Михаэль сидел совсем неподвижно, и, кажется, даже не дышал. — Ну же, милый… Повторите. — Товарищ Ласточкин, может не надо… Всё-таки, меня ожидают… Вместе с отвратительно кислым шампанским, Штокхаузен проглотил и слова тоже, за что получил укоризненный шлепок по щеке. Лёгкий, как крыло бабочки, шлепком это назвать было тяжело даже с натяжкой, но он такой фривольности, надо признаться, он знатно оторопел. — Не пойдёт. Ещё раз, — усевшись у начальства на коленях, как на троне, Стефан скрестил ноги, вальяжно подперев голову ладонью, а локоть поставил на его плечо. — Просто Стефан. Давайте же, любезный. Приказным, не оставляющим выбора тоном, Ласточкин прошептал ему куда-то в область висков, усмехаясь пружинистым кудрям, торчащим в разные стороны. — Стефан, позвольте… — Ещё раз. — Ну прекратите вы весь этот цирк, я же всё-таки… — Ещё разочек, милый, вы неубедительны. Увлеченный словесной перепалкой, Штокхаузен даже не заметил, что ладонь его теперь совершенно самовольно гладила Ласточкина по мягкому голому бедру под тканью халатика. Родинки, веснушки, и ни одного шрама… Он что, в детстве даже с велосипеда ни разу не падал?.. — Стефан, прошу вас, … Ну отпустите меня, а? Взмолился он, уже не зная, какую тактику убеждения применить, а поэтому пыхтел максимально жалостливо, сминая в ладони чужую кожу под халатиком. — Замечательно, Михаэль Генрихович… Так бы и сразу. Духота гримерки, а ещё плавящий кожу жар тела, прижимающегося к Михаэлю вплотную, вынуждали его дышать загнанным зверем, едва ли не свесив шершавый язык из открытого рта. Подавшись так близко, как только было можно, Стефан смял в ладони мягкий Мишин наплечник, а после, выждав несколько секунд, прикусил за мочку уха, оставив влажный след после своих губ. — А вы, Михаэль мой любезный, смотрю совсем плохи… Стефан играючи нахмурился, и теперь уже влажно собрал губами ямку кожи возле шеи Штокхаузена. — Вам нужен хороший врач… С чуткими пальцами… С нежными, и не очень, прикосновениями… Вся эта игра в поддавки начинала изрядно надоедать, и с размаху ударившись лбом о воображаемый путевой камень, Михаэль уже знал, что для него из этой ситуации есть два выхода — или он сейчас завалит Ласточкина близ стоящей бутылкой по затылку, или Ласточкин завалит его на диван. — Я вам не говорил, что я, вообще-то, по первому образованию, как раз тот, кто вам и нужен?.. Исходя из небольшой разницы в их телосложении, преимуществе Стефана, который сидел на нем верхом и слезать, судя по всему, не планировал, неожиданно вскрывшейся, как кровавый нарост, слабости Михаэля… — Миша, Миша! Да где ж он делся то, ёлы-палы? … Миша! Знакомый голос из-за двери комнаты, отскакивая от стен и ковролиновых полов, влетел ему в одно ухо, и с таким же успехом вылетел из второго. — Вас, Михаэль Генрихович, уже, похоже, спохватились… Мурлыча на ухо начальству, хитро щурился Стефан, не прекращая при этом своих попыток развязать его галстук. — Миша, еб твою…! А потом в гримерку настойчиво постучали. Подпрыгнувшего с места того самого Мишу, в этот же момент резво окатили не ведром, а целой цистерной ледяной воды, как пыльную дорогу в знойный летний день. — Я открою. Бесцеремонно прерванный момент, как шнур-пружинка дискового телефона, встретил свой конец от ножниц и пары шаловливых Стефановых рук. — Аа, вот ты где, Мишаня! Виктор Геннадьевич, мужчина полноватого телосложения и весь в поту, видно, от переизбытка физической активности, подпирал плечом дверной косяк, заинтересованно оценивая обстановку. Полураздетый директор Театра, и Мишаня, улыбавшийся ему во все тридцать два безумной улыбкой. Со стояком. Дела… — Переговоры, значится, ведёшь… То ли спросил, то ли констатировал он. Лихорадочно метаясь по гримёрке и одновременно с этим кивая головой, Штокхаузен разве что двигателями не жужжал, а так — ну точно новая модель реактивного самолёта. — А ваши как дела, Стефан Ильич? — Неплохо, неплохо. Вот планируем скоро новый спектакль ставить, называется «Очень строгий юноша»… Я плакал, когда читал сценарий. Очень трогательно, правда… Вот и портфель его нашёлся, может совесть тоже куда-то под диванчик закатилась? — Приду, Стефан Ильич, приду с женой, обязательно приду! Сегодня она была занята, но просила передать привет, и что с нетерпением ждёт следующей встречи, с Костей. «С Костей… Пиздец какой-то, ебанные пироги». Когда Штокхаузен поймал себя на мысли, что точно так же выразился бы драгоценный Сеченовский Серёжа, ему было уже как-то всё равно. Степень оторванности этого их разговора от происходящего просто не укладывалась в его голове — да и сама голова, если судить по короткому взгляду на себя в зеркало, тоже не укладывалась. Щебечут себе, спектакли обсуждают, как будто ничего и не произошло! Хотя пусть лучше товарищ Смирнов думает вот так, чем правду. — Он всегда вам будет рад, вы же знаете. Еле протиснувшись в ту щель, которая осталась от дверного проёма из-за массы тела чиновника, Миша теперь стоял в коридоре, держась обеими руками за портфель, как за щит. Окинутый взглядом сразу Стефана и Виктора Геннадьевича, ему казалось, они сейчас сожрут его с потрохами. Геннадьевич — забавы ради, а Ласточкин… Нет, всё-таки портфель надо было опустить пониже. — Ну, товарищ Ласточкин, бывай тогда, до встречи. Коротко пожав друг другу руки, и переглянувшись о чем-то своём, они, наконец отошли друг от друга. — Татьяне привет, и чтоб мне не забыли передать! Стефан безмятежно помахал ладошкой их удаляющимся фигурам, а после издевательски окликнул Михаэля, который за эти несколько секунд добежал до другого края коридора. — И, товарищ Штокхаузен… Вы заглядывайте к нам почаще! У нас тут бывет весело. Завернув за угол, и прилепившись к стене, Миша всё ещё сжимал портфель до побеления костяшек, дыша часто и быстро, пока у него не закружилась голова. Виктор Геннадьевич, более помятый, чем пару часов назад, с ухмылкой осмотрел его рубашку, застегнутую совсем уж невпопад — и потянул за мятый воротник, с кокетливым отпечатком на ткани губной помады. — Поклонницу себе нашёл, а, Миша? Проклятие! И так весь синий, белый, пурпурный от избытка чувств, он похолодел и побледнел, теперь вызывая подсознательное желание проверить ему пульс, от греха подальше. — И что, крупная попалась рыба? То, что это неприкрытая издевка, дошло бы до него быстрее, будь он чуть более вменяемым. — Охомутала тебя небось, а? Вокруг пальца покрутила? … Неловкая долгая пауза, в течение которой Миша даже не смог открыть рта, чтобы защитить себя от вполне небезосновательных догадок, затянулась. Виктор Геннадьевич тактично прокашлялся. — Что же, тогда, поехали обратно… Или ты ещё останешься, а, дружочек? — Нет, нет, товарищ Смирнов!!! Глубоким, низким басом, и тяжёлым хлопком по Мишиной спине, заместитель директора наконец был пробужден от своего транса, и резво помотал головой, прекрасно зная, что уже давно пора было это сделать. Не любят они, эти чиновники, когда над их шутками не смеются, и от их плетей не плачут. —… Пройдёмте, я сопровожу вас до дома. В последний раз окинув взглядом длинный театр, в глубину которого Миша побаивался всматриваться, он спешно ретировался из этой обители разврата на казённых землях. До самого дома его терзали мысли об этих глазах, выразительных, с подкрашенными цветной тушью пушистыми ресницами, и игриво бурлящим оттенком радужки… И не только же глазах, не только!!! Стоя возле распахнутых дверей шкафа, он невротично теребил подол пиджака, который теперь пах приторно сладко, и старался не зацикливаться на мысли об испорченной рубашке. У него ещё десять точно таких же было, невелика потеря!.. Только как теперь до конца дней своих отнекиваться от всяческих командировок в проклятый Театр, было совершенно неясно. Продолжил свои размышления он уже на кровати, полвечера рассматривал тонкую форму губ, оставленную на белой ткани нежно-розовой блестящей помадой. Мысли, которые были так понятны ему самому, и с огромной вероятностью правдивы, он почему-то просто не смог себя заставить произнести вслух. «Он же со мной… Он же, он…» — Заигрывал. Траурно-могильно наконец заключил Михаэль. И больше этим вечером думать, и говорить сам с собой, он не стал. Насытившись додумками и проглотив больше допустимого количества таблеток валерьянки, он решил лечь спать пораньше. Утро же вечера мудренее… Как по иронии судьбы, в тот самый момент, когда он уже натянул до ушей одеяло, в двери постучали. Сладко зевающий Дмитрий Сергеевич, и нахмуренный Нечаев в домашних тапках хорошие новости нести были просто неспособны. — Миша, мне тут звонили… Завтра нужно будет вернуться в Театр, там наш Геннадьевич часы забыл… Кажется, готовить к такому — пустая трата времени, вот жизнь и не пытается.