Рыбку съесть

Нетерпеливый стук туфли по полу отдавался тихим эхом прямо в кабину лифта. Держа в руках очередную папку бумаг на подпись, Михаэль, сонный и слегка растерянный, ждал ежедневного чаепития как своего дня рождения. Работа с самого утра не шибко задалась — отчёты занимали чуть больше времени, чем обычно, а коллеги казались ему менее приветливыми, чем вчера. Вариант, что все были заняты своими делами, он, конечно, не рассматривал. Влетев в кабинет Дмитрия Сергеевича он прокашлялся, делая вид, что не заметил их с Сергеем воркования, а ещё, что не почувствовал, как проходящий мимо майор как-бы невзначай пихнул его плечом, из вредности. Не заметил, что там, в плече, наверное сломалось парочка костей… Да уж, особой симпатии друг к другу они никогда не питали. — Миша, ты вовремя. И хоть не любил он, когда его благородное, звучное имя коверкалось и низводилось до простого «Миша», когда речь шла о Сеченове, он даже не мог на это обижаться. Почему-то так повелось почти с самой первой их встречи — даже если Дмитрий Сергеевич без устали и жалости отправлял его во всякого рода «рабочие поездки», и постоянно твердил, что ему вредно столько работать в кабинете, (хоть сам всё время просиживал на Челомее штаны, и вообще-то был не настолько старше его, чтобы читать такого рода нравоучения), начальника Штокхаузен уважал и старался выполнять отданные ему приказы… Когда гордость позволяла. Не всегда же ему, в самом деле, кататься по Предприятию ради сущих мелочей! Можно было и кого другого под шумок туда заслать… — Проходи, чай как раз остыл. Утомленный обеденным солнцем, он реагировал не так быстро, так хотелось, будто один единственный луч света, затесавшийся в окне рабочей каморки, расплавил его беспомощное тело… И теперь он совершенно неспособен был им привычно управлять. Вытряхнув половину портфеля на поверхность стола, он таки нашёл в недрах бездонного саквояжа печенье, хоть и раскрошенное в строительную пыль. Разлив дымящийся чай с лимоном по чашкам, Дмитрий Сергеевич уселся напротив в диванчик одного из вдавленных в пол «островков для отдыха», и блаженно откинулся на мягкую спинку. Обычно эти их чайные церемонии происходили по одному и тому же сценарию — Сеченов рассуждал вслух, смакуя чай, как первоклассный виски, а Михаэль кивал, подворовывая со стола шоколадные пряники. Сегодня отличий тоже было мало — шеф, только устроившись на подушках, начал рассказывать про сбой электроники в Альгоцехе, про полторы тонны полимера, которые некомпетентные, или, как выразился бы Сергей, «криворукие» работники пролили прямо на пол, отчего рабочий день вчера пришлось потратить на уборку, про новые цветы в подъезд, которые кто-то выставил на площадку, а поливать не поливает… Чересчур ритмичное и последовательное, как маятник, кивание Михаэля, Дмитрий Сергеевич заметил не сразу. Может, коллега просто задумался? — Миша? Мягко окликнув, и после, наблюдая, как в плоских и пустых глазах его поменялось ровным счётом ничего, академик остановил свой рассказ. — Что, простите? — Я говорю, депремирую… — Меня? Сеченов потупился, окинув застывшего на месте, как окаменелого, Михаэля, с кружкой горячего чая в руках. Осанка его сегодня больше напоминала причудливо изогнутую деталь, а в мешках под глазами не видно было дна. Что, в принципе, было не удивительно, но сегодня как-то больно уж бросалось в глаза. — Да не тебя, конечно, Миш… Видеть коллегу таким несобранным было странно, и Дмитрий Сергеевич, отставив заварник в сторону, и отогнав пчелу, державшую в лапках какую-то посылку, осторожно поинтересовался. — У тебя что-то случилось, Миша? Обычно во время их чаепитий, Михаэль старался держать лицо, будто они обсуждают не последние новости Предприятия, а решают проблемы межгалактического уровня — про Марс, про космос… А сегодня осанка, общая растрёпанность, опущенный нос Штокхаузена, который вот-вот да коснётся алого ковра под ногами: все эти вещи удивляли, и даже немного сбивали с толку. — Нет, Дмитрий Сергеевич, всё хорошо. Ну вот, опять! Опять это пустое смирение, без попыток надеть лицо обратно, опять это непонятно откуда взявшееся уныние… Значит дело точно дрянь. Что такого могло произойти за последние двенадцать часов, что сегодня заместитель его был сам не свой? Дмитрий Сергеевич начал смутно вспоминать вчерашний день — утром он дал Мише задание съездить в архив, забрать кое-какие бумаги, что, как обычно, не заняло много времени… После он доделывал позавчерашнюю работу, и перепроверял документы, чтобы отдать ему, Дмитрию, на подпись… Затем они пили чай, приехал Виктор Геннадьевич, и Миша должен был сопроводить его в Театр… Театр. — А как ты справился вчера? Товарища Смирнова долго ждал? Вот оно. — Всё прошло нормально, без эксцессов, Дмитрий Сергеевич… На такой ответ проницательный Сеченов только повёл бровью, осматривая Штокхаузена с ног до головы. К манере заместителя блистать умом в разговорах, путем добавления литературных слов, он уже давно привык, дело было не в этом. Просто обычно такой вопрос вызвал бы совершенно другую реакцию, с последующим обсуждением, полным намёков, мол «мы-то с вами понимаем, как это делается». Но сам Михаэль, не только его реакция, с самого утра сегодня был какой-то не такой. Неужто?.. — А худрука нового, как его там… Ну, который недавно в должность вступил, как же… Воробушкина? — Ласточкина… — Да, Ласточкина! — Дмитрий Сергеевич развёл руками, притворяясь, что он в самом деле такой уж забывчивый. — Видел? Как он тебе? Хотя и спрашивать, наверное, было бесполезно. Столько принятия неизбежного, что хоть гвозди забивай в деревянный макинтош. — Мне? В смысле, «как он мне»? Было странно такое спрашивать, вот он и насторожился. Не сказать, что до конца понимал, зачем шефу нужна эта информация… Оттого на этих словах в пустых глазах его сверкнуло мимолетное волнение, скрыть которое он просто не успел. — Ну, это же ты, в основном, повлиял на его назначение на должность. «Повлиял, да ещё как…» кто ж знал, что оно так обернётся? Он всегда умел оценить упорство и рвение в других, даже если для достижения цели они шли рука об руку с менее приемлемыми методами воздействия. Превратить закулисье театра в бордель, ну это ж надо! Нельзя было отрицать, что личная симпатия тут тоже сыграла свою роль — не впечатлиться Стефаном в свое время он не смог, за что сейчас и расплачивался. — Я и хотел спросить, как он тебе, так сказать, при личной встрече? Как выразиться, чтобы себя не выдать, Михаэль не знал. Нужно ли уведомлять начальство о том, что случилось вчера, и нужно ли при этом вести себя по шаблону порядочного гражданина СССР? Нужно ли говорить что новый худрук с ним «заигрывал» и лез на колени целоваться, а сам Михаэль и не отталкивал? Что ночь он не спал и встал измученный мыслями, картотеку которых перебирал в голове даже сейчас? Взгляд Дмитрия Сергеевича, который сегодня задерживался на нем дольше обычного, игнорировать было нельзя — мало ли, чего ему там покажется… Тут надо действовать осторожно, и обязательно не вызвать лишних подозрений. — Ну, новых идей у него, конечно через край… «Лаконично, ёмко, сгодится.» Свою игру в шпиона похвалить сил не нашлось, да и играл он сегодня, если честно, плохо. — Это да, Миша, он человек оригинальный. А как тебе сам он? — отпив сладкий чай, поинтересовался шеф, всё не сводя с него глаз. Даже за блестящим ободком чашки они не оставляли его в покое, ни на минутку! — Ну, как он тебе, как руководитель? — добавил Дмитрий, немного погодя. Тут уже он совершенно растерялся — как же это, простите, Михаэль мог знать такие подробности? — Мне не довелось увидеть его за работой, Дмитрий Сергеевич… Он вчера… другим был занят. В надежде на то, что Сеченов не станет дальше мучать его расспросами, он только пригубил чаю, собравшись смаковать его ближайшие полчаса, как всегда и делал… Как кружка его, в красную крапинку, была бодро изъята из рук. — Другим?.. Ну-ну… Сегодня, Дмитрий Сергеевич, встав рано поутру, видимо, выбрал психологическое насилие. Михаэль не мог припомнить последний раз, когда Волшебник так на него смотрел. С подозрением, что-ли, с этим его фирменным прищуром, систематизировать появление которого никак не получалось. Бог знает, что там в его голове творится… Дмитрий Сергеевич развлекается мнительностью, щекочет ему нервишки домыслами, или просто он сам параноик? Может, у него на лице русским языком написано, чем он вчера в театре занимался… — Ладно, не будем об этом, — подытожил, отставив кружку Михаэля на другой конец стола, — Ты, Миша, поезжай тогда… Сделал дело, гуляй смело! Вот так просто? Хотя, может быть, покинуть Предприятие сейчас было для него самым безопасным вариантом — общее впечатление о шефе сегодня сложилось какое-то неоднозначное. Бессмысленно было гадать, в чем именно заключалась такая резкая смена его настроения — в такие вещи Михаэля, как правило, никто не посвящал. Ну и пусть… — И возвращайся поскорее, тут для тебя ещё есть работа. «Судьба Предприятия в твоих руках!» закончил он фразу за начальника, и как-то расстроенно поднялся с диванчика. Только собрался расслабиться, отвлечься от дурных мыслей про театр, как Сеченов его тактично выгнал. Казалось, со вчерашнего дня ему за что-то да воздается. Воспоминания об этих подозрительных взглядах засели в голове вплоть до момента, как Турбина силами шмеля поднялась в воздух и направилась в сторону Театра. Пролетая сквозь подсвеченные полуденным солнцем облака, Михаэль всё размышлял об отчётах, о том, что сегодня стоит приготовить на ужин, и старательно избегал мысли о Ласточкине. С одной стороны подумать об этом стоило — произошедшее вчера вечером будоражило его полночи, отчего спать совсем не получалось. Как тут уснуть, когда столько навалилось? А с другой стороны, кажется, ночью он уже всё, что мог, обдумал. — Ну и что, что было приятно? — рассуждал он вслух, стуча по рядом лежащему портфелю, — Этого же больше не повторится, да и незачем… «Приятно?» он себе внаглую недоговаривал. Намеренно игнорировал, как вчера по дороге на Челомей в Турбине ему приходилось сжимать портфель у себя на коленях, лишь бы не выдать постыдную реакцию тела на «знакомство», а вечером в душе бороться с желанием окунуться в своих фантазиях в опасные, манящие духами и шёпотом на ухо, воды наслаждения… Оправдывать себя можно было бесконечно — можно утверждать, что вчера он просто был слишком измучен работой ещё до поездки в театр, что он съел на ужин позавчера ядовитые грибы, или даже мухоморы, и он вообще уже умер, что вчерашнего вечера попросту не существовало… Но он же помнил, как Ласточкин целовал ему шею… как поил шампанским, как недвусмысленно намекал, как заставил усомниться… «Но что я, не отличу женщину от мужчины что ли?» для того, чтобы позволить себе такую мысль, уже надо было набраться смелости. И может, дело было не в том, что он не хотел отличать, а в том, что предпочитал, как оказывается, одно другому… Ну не мог он, ну не мог! Или мог…? Главное, что никто кроме него не знал. Виктор Геннадьевич никому не расскажет, да и Михаэль надеялся, что он ничего такого не подумал, а вот Ласточкин… Разве это было в его интересах? — Ещё как в интересах… Если Стефан по природе своей был вылеплен их того же теста, что и сам Михаэль, то это значительно усложняло ему дальнейшую жизнь. Ведь тогда любая мелочь, осечка, вольность станут сферой интересов, станут рычагом давления, станут рукоятью гильотины… Но постойте же, разве не он сам это начал? Свои доводы он с досадой ругал за детскость и несерьёзность, ведь защитить себя словами «он первый начал» нельзя было ни в коем случае. Однако же, смысл в этом был — право, Михаэль вообще думал, что это не Ласточкин, а женщина, помочь согласился только потому, что вежливый и порядочный, а то, что он потом лапал этого едва одетого мужчину под халатом, это ничего, это просто так вышло… От отчаяния, хотелось биться головой об кресло Турбины. И врать себе, что ничего вчера не почувствовал в угоду мнимому спасению репутации, ему не нравилось. Не нравилось отсутствие порядка в голове — он же уже всё про себя понял, всё о себе узнал, а тут… Такая оказия! Сам для себя он решил не делать поспешных выводов, на грани которых балансировал уже почти целые сутки. А то так и с ума сойти можно… Чтобы расставить все точки над и, следовало, по-хорошему, повторить такую ситуацию, или разыграть близкую к ней… Михаэль же блестяще высчитывал статистику, чем периодически козырял перед Сергеем в их многочисленных едких перепалках. Делать выводы, исходя только из одного случая — это какая-то глупость! Он же прав, он знает себя как облупленного, и всё себе докажет — просто нужно больше данных, больше информации, больше… Ласточкина. Звучало плохо, да, но зато правдиво. Он успокоил себя, хотя-бы до поры до времени, а большего и не надо. Шмель над головой жужжал колыбельную, а ветерок, гуляющий по салону через открытые окна, накрывал тёплым солнечным одеялом… Сам того не заметив, Михаэль задремал, облокотившись щекой на прохладное стекло. События последних дней смешались в пьянке воспоминаний и тревог, и вот уже ему виделись сиденья Турбины, чёрные, кожаные… А после стали бордовыми, как в театре. Театр… Освещенный огромной люстрой под потолком, он казался даже чересчур оживленным. Сновали туда-сюда люди, активно обсуждали новую премьеру постановки, а глаза ему прожигали вспышки фотокамер, направленные на всё вокруг… Какая-то чертовщина. — Михаэль Генрихович, вот же вы!.. Где-то он уже слышал этот голос. Видел эту шевелюру, хитрые лисьи глаза, подпиленные ногти… Ласточкин, разодетый в пионерскую форму с пожаром галстука на шее бодро шёл прямо на него. Он, наверное, мультиков насмотрелся… Недавно же утверждал, про пионера, новая задумка, понимаете ли! Всех депремировать, переделать всё сначала… А самому на выходных плюнуть на работу, и просто выспаться, желательно не дома, а то там ведь не дадут… Летящей, что называется, походкой, разодетый в форму Стефан подошёл вплотную, достав из кармана шорт едва ли по колено какую-то красную коробочку. «Ну всё, точно надо наведаться в Павлов… У меня какие-то отклонения» зашедший ему за спину ещё один, одетый как вчера, в корсет, Ласточкин, музыкальными пальцами оттянул лацкан его пиджака. — Не дергайтесь, товарищ Штокхаузен… Я буду нежным. Откуда и почему их вдруг стало двое? Он боялся даже думать в эту сторону. Надо было просто принять этот факт, как данное, потому что даже одного Ласточкина ему было слишком много, а тут целых двое… Вопреки всем ожиданиям в красной коробочке оказалось не обручальное кольцо, и Штокхаузен позволил себе с облегчением выдохнуть. Это была первая из череды фатальных ошибок… Ведь в следующий момент Стефан сзади уже отстегивал его наградной значок с пиджака! Такой важный знак отличия Михаэля от серой массы остальных сотрудников смотрелся теперь в ладони Ласточкина не лучше, чем простая безделушка. — Дешёвка… — Стефан сокрушался с таким эротизмом в голосе, что пришлось напомнить себе, что речь вообще-то о значке… Пионер Ласточкин, который стоял прямо напротив, торжественно достал из коробки Владимира Ильича Ленина в миниатюре. Где-то на фоне захлопали в ладоши Дмитрий Сергеевич, Сергей и массовка, сияя от счастья и весело смеясь. «А они откуда здесь взялись?!» — Вот, теперь всё правильно… Всё на своих местах, — щелкнув булавкой и кокетливо поправив пионерский значок, Ласточкин в форме фамильярно потрепал Михаэля по голове, — Всегда готов. Куда его там записывали и почему, он слабо соображал — всё-таки, для пионера он был много старше, чем нужно было, но возразить ему не дали. Из кромешной тьмы свет выхватывал только самое главное — вешалки с нарядами, флаконы с духами и лаком для волос, горящие белым лампочки, обрамлявшие зеркало… Гримерку мозг воссоздал с такой точностью, как будто Штокхаузен провел там несколько недель, не видя солнечного света. И это страшило похлеще дьявольской улыбки Пионера Ласточкина, с которой он осматривал обездвиженного, заключенного в объятия ещё одного себя, Михаэля. — Вы же всегда готовы, любезнейший? — вторил ему Стефан в корсете. Из-за спины вылезли ещё три пары рук, настойчивых, приторно ласковых, принадлежавшие ещё трём Ласточкиным… Выросли, как лисички на поляне, и все они носили те наряды, которые Штокхаузен заприметил ещё вчера, на вешалках… Конечно же, может ли этот сон стать ещё лучше? Михаэль тяжело сглотнул, не издав ни звука. Видя себя, окруженным целым косяком Ласточкиных в зеркале напротив, к щекам его подступила жаркая нега. — Готовы служить своей Родине, работать на благо её, не покладая рук… Слова, с которыми он обычно соглашался, гордо подкрепляя свой статус надёжного сотрудника, обаятельного трудоголика Предприятия, теперь звучали так пошло, что ими можно было соблазнить церковного батюшку. Последний раз, когда Михаэль такого видел, он, конечно, не припомнит, но оттого менее правдивыми его слова не становились. — Без устали… — Часами… Рука, минутами ранее так нежно трепавшая его по макушке, теперь столь же аккуратно наматывала кудри на кулак. Повернув его голову на себя, и управляя им, Михаэлем, как марионеткой, Ласточкин в корсете обнажил его и так беззащитную шею для себе подобных. И Стефаны, сколько бы их не было, как он и ожидал, не собирались упускать открывшуюся им возможность. — Всегда готов быть полезным… — Послушным. Внизу живота, где он обычно не застегивал пуговицы, ведь заправлял рубашку в брюки, ладонь Стефана без корсета гладила его по дорожке тёмных волос… Совсем не контролируя себя, он начал почти скулить, но в последний момент остановился, укусив нижнюю губу до кровавого привкуса во рту. — Поранился, бедный… Так старается, и всё на благо Предприятия, научного прогресса, для достижения нашего светлого социалистического будущего! Ласточкин пионер, заприметив собравшуюся в уголке рта каплю крови со слюной лишь вытер её большим пальцем, который после незамедлительно облизал. Демонстративно так, сверху донизу, глядя прямо в глаза, сомкнув губы у основания… Прохрипев что-то нечленораздельное, Михаэль слабо подался животом вперёд, с жадностью догоняя разливающееся по телу тепло… — Всегда и везде, в любых обстоятельствах, любой приказ… Вы ведь готовы, Михаэль Генрихович? Мы на вас рассчитываем… — Скажите да, скажите, что готовы… То, как тряхнуло Турбину при приземлении, Штокхаузен воспринял за сигнал окончания поездки, и проснулся. Весь в поту, будто смотрел сон с высокой температурой, он лихорадочно пощупал себя по губам и шее, и не поняв спросонья, почему нигде не осталось мокрых следов поцелуев, откинулся затылком на запотевшее стекло. Внизу живота скапливалось горячее желание — конечно, он мог себе позволить прямо здесь, по-быстрому, минут за десять, он управится… Но это в нем говорили какие-то уже совсем животные и примитивные желания. Да и тем более, кто объект фантазий? Постучав себе по лбу, и чуть ослабив брюки, Михаэль дал себе несколько минут на отдышаться. Всё-таки, он просто переработал, да и устал, как вол, за эту неделю… Неважно, что сегодня был всего лишь вторник — это совершенно ничего не значило. Хотелось обедать лицо холодной водой, желательно, из проруби, ведь надо было прийти в себя и работать, его же ждут, ему же надо после вернуться обратно, на Челомей… Да и карета скоро превратится в тыкву. Всё-таки уже было позже двенадцати, пускай и дня. Вывалившись из салона сонной и взъерошенной человеческой массой спустя десять минут после посадки, он отсалютовал шмелю, мол, «забери меня чуть позже, но лучше было бы сейчас», и побрел ко входу в театр. Тучи сгущались, молнии то и дело подсвечивали облака, как в театре теней, хоть реальность была куда страшнее… Только что ему снился сон эротического характера с человеком, которого он видел один раз в жизни. Который был мужчиной. Который был Ласточкиным, вернее, Ласточкиными! Сжимая ручку портфеля до побеления костяшек на руках, он пустыми глазами сверлил длинную дорогу в театр перед собой. Надо думать о чем-то приятном, о другом… О любимой работе, в конце концов. Или почему бы, например, не оценить прекрасную работу архитекторов Предприятия? Белоснежная волна красиво изгибалась в лучах Солнца и блестела, прямо как настоящая — грозу Михаэль себе совершенно осознанно придумал, ради нагнетания атмосферы. Цветущие деревья и кусты, свист «рук» ротороботов, секущих траву под стать голым вискам агента Нечаева. Театр, по обыкновению, встретил его ярким светом в глаза, приветливой Терешковой-билетершей, которая, заприметив Михаэля только указала рукой, чтобы он прошёл дальше, и пустым гардеробом. Скинув с себя оковы пальто, он прислушался — для зрителя Театр сегодня был закрыт, да, но тише от этого в нём не становилось. Жизнь здесь сегодня кипела, как никогда — свора Вовчиков таскались за работницей театра, с кучей драпировок, лампочками, гирляндами… «Художница по декорациям…» Один из них, идиотски задев плечом дверной косяк, с грохотом уронил какую-то коробку и судя по потоку оскорблений женским голосом, это было что-то или очень ценное, или очень хрупкое. — Активнее, активнее! Сегодня нам ещё постановку на чистовой прогнать! Голос Ласточкина Михаэль узнал сразу же, но не смог понять, откуда он его слышит. Вокруг было столько народу, что куда ни посмотри, везде можно было усмотреть худрука. Везде, и нигде одновременно. Пеликан, проезжавший мимо, вёз в «клюве» кусок тёмного дерева, смутно напоминающий изголовье кровати, где-то возле головы спикировала пчела, и после принялась чинить электронику под потолком… Во всем этом безумии Михаэль даже как-то растерялся — но после, когда его чуть не сбил с ног проезжающий мимо Ибис, слишком занятый уборкой, чтобы понять своими электронными мозгами, кто перед ним стоит, он всё-таки перебрался вглубь театра. Там, опершись поясницей на барную стойку и насвистывая звуковым модулем песенку про медведей, стоял Петя, натирая бокал. Рядом с ним, на подносе, симметрично, как под линейку, были выставлены армии их, отполированные так, что в отражении было видно весь холл театра. Вот и нерасторопные Вовчики, и открытые двери гримерок, где балерины спешно переодевались в пачки и тёплые гетры, вот и пчелы, целой оравой несущие постиранные шторы, с которых на пол стекала вода… Из одного стакана в другой, и снова в первый, маячило бордовое пятно пиджака худрука, пока сам он что-то кому-то доходчиво разъяснял. В этот момент Ласточкин напоминал ему дирижера. Театр жил, как огромный оркестр, где у каждого робота и балерины была конкретная цель и задача, о которой Стефан не гнушался напоминать каждые несколько секунд. Кто-то должен был носить, кто-то убирать, кто-то просто не мешаться под ногами — Штокхаузен свою задачу в голове относил в разряд последних, хотя и опомнился потом, вспомнив, что вообще-то часы, это куда важнее творческого бедлама, который здесь у них происходил. — Мальчики, девочки! Это же совсем никуда не годится… Наряд его был не такой вызывающий, как вчера, и лично Михаэля это не могло не радовать. Сегодня директор блистал в более классическом наряде — костюм и рубашка с галстуком на нем сидели так же хорошо, как и корсет с чулками… Даже если Михаэль и предпочёл бы увидеть его в них, хотя бы ещё разок. Сбор статистических данных, нельзя забывать! Ситуацию надо воссоздать максимально близко к реальности для достижения наилучшего результата, и всё прочее… Оправдание просто прекрасное, если вдруг кто его спросит. Сделав два глубоких вдоха и нервно сжав кулаки, Михаэль сделал первый шаг в живой галдящий водоворот сотрудников Театра… И услышав какой-то хруст, остановился. Почувствовав под носком ботинка что-то твердое, он сначала подумал, что это очередной кусок строительного мусора. Щепка от балки, упавшая с потолка штукатурка, спасибо что не на голову — удивляться чему либо было уже бессмысленно. Но согнувшись и сощурив глаза, он разглядел огонёк зелёного рубина, грозящийся потухнуть на плотном ворсе ковровой дорожки. Конечно, Михаэль мог подумать, что это отвалилась часть чьего-то костюма, но подсознание уже заполняло все пробелы догадок и домыслов в его голове. Изысканный рубин — на самом деле простой камушек, золотая огранка… Серёжка, которую он вчера мельком видел, пока Ласточкин, сидя у него на коленях, ворковал ему комплименты на ухо, теперь лежала у него на ладони, как снежинка в первый день зимы. Блистательный план созрел в его голове — обменять часы на серёжку, если вдруг ему откажутся их отдавать!.. Хотя, с чего бы вдруг откажутся, если он сюда за тем специально и приехал, Михаэль себе ещё не придумал. На самом деле ему просто хотелось собрать больше статистических данных, то-то и всего. Не полюбоваться сережкой, не пофантазировать о реакции худрука на такой рыцарский поступок, не послушать в свою честь хвалебные оды, нет! И это даже не потому, что Михаэлю очень нравилось, каким образом Стефан говорит его полное имя, нет, конечно же… Голая статистика, только и всего. — Товарищ Ласточкин! — позвал он неуверенно, почти что в никуда, питая глупую надежду быть услышанным. Ноль ответа. Но его же должен здесь кто-то ждать? — Товарищ Ласточкин! — настойчивее, громче, ведь дойти до худрука сейчас не представлялось возможным. Роботы и люди, окружившие Стефана, делали эту миссию совершенно невыполнимой. Буквально в метре от бара и сияющей чистотой посуды один из Работников увлечённо пилил деревянную балку, на другом конце которой восседала пухлая утка, придерживая её весом. Зачем эти конкретные роботы нужны были в театре, вопрос вторичный. Летящая во все стороны древесная пыль ни Петю, ни самого Михаэля не радовала — едва успев схватить поднос, бармен, с благим матом в металлической голове, направился в самый эпицентр генеральной уборки (Театра с лица земли, судя по общей картине), прямо к своему руководителю. Михаэля осенило — вот его шанс. Лавируя между пчелами и Вовчиками, а ещё держась поодаль Пети, (за спиной которого он чувствовал себя как никогда в безопасности), у него получилось протиснуться на первую линию обороны. Там, генерал творческих войск Ласточкин, махая руками то одним, то другим роботам, командовал всеми и сразу. Заприметив Петю, и совершенно не видя за ним фигуры Штокхаузена, он театрально закрыл тыльной стороной лоб, будто чувствовал горячку, и плюхнулся в объятия робота, едва не разбившего от этого бокалы. С тем спокойствием и готовностью, с которыми Петр поймал директора, можно было догадаться, что это происходит не впервые. Успокаивающе гладя Ласточкина по спине, как заботливая няня, робот терпеливо ждал, пока Стефан закончит свой спектакль, и вернётся в мир реальный. — Стефан Ильич, бокалы… Осторожно намекнув, загудел Петя. И всё-таки голосовые модули их были ещё далеки от совершенства. Подправив слой полупрозрачной помады в отражении одного из бокалов, Ласточкин даже повеселел. — Да, Петя, ты просто молодчина! Золото ты моё! Встрепенувшись, как будто этот прекрасный вид подарил ему второе дыхание, худрук потрепал робота по голове и прижался губами к щеке, оставляя пятно, как на рубашке Михаэля. Впечатление создавалось такое, что Ласточкин нарочно его избегает. Только вот почему такой активный вчера директор сегодня ведёт себя совсем иначе? Разве бокалы и драпировки ему важнее Михаэля? Ну это прямо какое-то неуважение, даже. Оттянув края пиджака вниз одним твердым движением, он решительно подался вперёд — и только заглянул Пете через плечо, заметил окрыленного Стефана уже в другом конце коридора. Кольцо работников из роботов и людей сдвинулось вместе с ним, без перерыва осыпая его всевозможными вопросами. Оставленный в гордом одиночестве, Михаэль чувствовал себя оплеванным, аж до самой души. Петя, в таком же замешательстве, что и сам Михаэль, поплелся следом, и если бы конструкция позволяла, он бы, наверное, очень тяжело вздохнул. — А что по алкоголю? — сделав ударение на первую гласную, интересовался Ласточкин, взяв Петю под локоть. Как на прогулке по благоухающим садам, только зонтика от солнца в руках им не хватает. Куда делся из рук робота поднос, Михаэль не усмотрел. — Поставщики звонили, послезавтра должны привезти, Стефан Ильич… Вся эта высокодуховная процессия двинулась дальше по коридору, и кольцо постепенно рассасывалось. Получив свои задания, актёры, балерины, роботы, медленно разбрелись кто куда: кто репетировать, кто пилить, кто убирать… На обратном пути один из сотрудников театра торжественно всучил Пете самовар, видимо, чтобы тот отнёс его на сцену. Тот, опешив, медленно опустился на ближайший диванчик. Пройдя через несколько ярко освещенных коридоров, утомленный вниманием Ласточкин уселся на колени робота-ассистента, обмахиваясь документами, как веером, и щёлкая пальцами в беззвучном приказе подать ему ручку. — Что тут у нас сегодня… Ну это уже ни в какие рамки! Михаэль сюда прилетел с самого Челомея, пожертвовал чаепитием, чтобы его так нагло игнорировали? Петя, всё это время державший самовар, гладил золотое пузико его как будто бы в задумчивости. Или, может, он размышлял, как бы его отполировать тоже… — Товарищ Ласточкин! — не унимался Михаэль, едва ли успевая уклоняться от двигавшихся навстречу людей. — Разве не видно, что я занят? Стефан, даже не подняв глаз с очередной стопки бумаг, лёгким движением руки ставил витиеватые подписи, одну за другой. Что это было, транспортные документы, или что-то про пожарную безопасность — листки мелькали так быстро, что понять он бы не смог, даже сильно захотев. Ручка, внутри корпуса которой переливался полимер, главная сувенирная безделушка Предприятия в руках его, своим бульканьем раздражала ещё больше. Как в аквариуме — только рыбок не хватало. — Ну я же к вам по делу, Ласточкин! — Нет, нет, так не пойдёт! Вы совсем с ума сошли?! Совершенно игнорируя гостя, возмущался он. Бумаги, которые Стефан держал на коленях, он отдал первому попавшемуся электрику, а после снова полетел в другой конец коридора. Там что-то тяжёлое упало на пол — два Вовчика, барахтаясь, как рыбы на суше, скользили по помытому паркету в тщетных попытках подняться. — Ассистенты, «помощники», чтоб вас! Петя! Всучив Михаэлю в руки тяжеленный самовар, глубокоуважаемый ретировался вслед за Ласточкиным. Это не театр, а безобразие! Если у них тут каждый раз такое, то совсем не позавидуешь… В мыслях Михаэль вновь и вновь благодарил бога за своё положение на работе. А пока он нашёл того, кому самовар можно сплавить, Ласточкина с Петей уже и след простыл. — Куда вы это поставили?! Едва ли поспевая за восторженно щебечущим Стефаном, Михаэль вовремя отскочил в сторону — высунувшееся из прохода, как росток из земли, огромное основание кровати чуть его не расплющило. «Инвентаризацию, наверное, проводят…» — как-то невесело усмехнулся он про себя. Судя по ежемесячным отчётам и чекам, поддержка Театру от Предприятия оказывалась солидная. Но дело было даже не в том, что на государственные деньги Ласточкин и его подчиненные закупают смазку для запчастей людей и роботов, шелковое постельное белье и всякого рода «аксессуары», для особенных гостей… Гораздо больше Штокхаузену чесали черепную коробку габариты кровати, а еще ее форма. Почему круглая, и куда они ее поставят? Смутно вспоминая планировку, Михаэль втиснулся в коридор, ища глазами ярко-бордовое пятно… и встал, как вкопанный, нигде его не заприметив. Это было совсем ему не на руку, и маленький проход, в котором он сейчас стоял, как назло, был забит дверями без табличек. Не поймешь, гримерка это, подсобка, или место действия эротических фантазий — в последнем он желал оказаться меньше всего. Но как же быть?! Ведь время поджимает, ему еще нужно вернуться… Кружась на одном месте, как синяя юла, Михаэль старался думать быстро. И чем больше старался, тем сильнее начинала кружиться голова… Сдерживая приступ тошноты, он оперся на дверной косяк, и ровно в тот момент, как из-за одной из череды дверей послышался мужской стон, мысль окончательно сформировалась в его голове. Сверкая пятками, Штокхаузен вылетел из злополучного коридора, доверив ногами донести его в партер, а там уже и до сцены недалеко. Благо, как туда добраться, он был уверен — не раз еще до Ласточкина приходил на спектакли, один, или сопровождая Дмитрия Сергеевича. Там он непременно найдет кого-то, кто сможет ему помочь. Кого-то, кого можно заставить добыть у Ласточкина чёртовы часы, в конце концов! Споткнувшись о бугор на ковре, Михаэль в последнюю секунду спас себя от падения носом в паркет. Тут же свет на сцене ослепил его, заставив сощуриться, и одышка дала под легкие нежным толчком. Зачесав назад кудри, Михаэль шагнул вперед так уверенно, как только умел. Пора было заканчивать это издевательство! Сцена, вокруг которой тоже суетились люди, напоминала собой возведение нового здания. В маленьком окошке под потолком сидел Вовчик, рядом с которым огромная рободевочка ставила колонки одна на одну. Как младенец, она строила башенки из кубиков, и была, судя по выражению лица, вечно этим довольна. От частоты смены освещения Михаэля начало штормить — ох, и не завидовал он сотрудникам с эпилепсией. Подойдя вплотную, он понял, что гениальная идея его с треском провалилась. Никто, ни одна живая душа, которая сегодня находилась в этом помещении, ни один из них не смог внятно объяснить, где Ласточкин! Ни художники по декорациям, ни ответственные за свет, ни пылесосящий Ибис, вообще никто! Теперь уже Михаэль чувствовал себя не просто дураком — он чувствовал себя идиотом, душевнобольным, который со всей вселенской уверенностью убеждает окружающих, что он реинкарнация Наполеона! И пусть только ему попадется этот Стефан Ласточкин!.. — Михаэль, любезный вы мой… Томный, как шелест листьев на ветру, шёпот взялся будто бы из ниоткуда — но он прекрасно понимал, кто с ним сейчас говорит. Явился, бес во плоти. — Мы на днях устраиваем новую постановку… У нас с вами билеты в первом ряду. В нос ударила эта свойственная Стефану сладость духов вперемешку со сладостью другой, дурманящей… Слабо повернув голову в сторону, и поняв, что по дурацкой привычке Ласточкин снова стоит к нему слишком близко, Михаэль окинул щеку своего знакомого взглядом. Всё, что в нем мгновение назад кипело, и собиралось выйти извержением вулкана, будто бы заледенело. С каких таких пор они стали знакомыми, он предпочёл не задумываться, и о ладонях в задних карманах своих брюк, тоже. Только разжал ладонь, протягивая худруку утерянную серёжку, со сверкающими на свету гранями. На один момент маска его как будто спала. Уголки губ смягчились, больше не напоминая театральную маску вечного притворства и веселья. Ощупав мочку уха, Стефан с тихим выдохом забрал серёжку из его ладони, слегка проводя пальцами, словно перьями. — Спасибо. Кажется, он вправду любил эти серьги — хоть и камень был простой зелёной стекляшкой, и никакой материальной ценности не представлял. Удивительно. Одно это слово прозвучало искреннее, чем все, что Стефан говорил до этого. Красивые пальцы, вдоволь ощупав сзади, скользнули в карман его выглаженных брюк — и карман потяжелел, будто в него что-то положили. — Не опаздывайте, товарищ Штокхаузен. Шепнул он, коснувшись губами затылка напоследок, отчего волоски у Михаэля встали дыбом. Сидящий на проверке света Вовчик пощелкал несколько раз, погружая зал в кромешную тьму, а когда лучи прожекторов, наконец, были направлены в центр сцены, Михаэль увидел лишь слабо колыхнувшийся занавес, ведущий в закулисье. *** Уснуть на обратной дороге, конечно же, не получилось. Сонный после долгого ожидания Шмель летел теперь немного медленнее, что обычно не могло не раздражать, но сейчас даже не занимало голову. С такой задумчивостью, будто бы пытается разгадать секретный шифр, Штокхаузен вертел в руках часы, слушая нагнетающее, тугое «тик-тик» из-под стекла. Красивые, да, но его часы, конечно же, были ещё красивее. Как добрался до знакомых дверей кабинета, видит бог, Михаэль не помнил. Благо, ноги сами несли его по привычному маршруту, а руки сами толкали нужные двери и нажимали кнопки лифта. За годы работы он смог бы и с закрытыми глазами дойти до кабинета, подняться наверх, пройти через близняшек прямиком к директору… Внутри на крыльях самолётов сгущались нежные краски — благодаря панорамным окнам кабинет Дмитрия Сергеевича, и так восхищающий как минимум масштабом, демонстрировал теперь другую сторону себя. Небо, оранжевое, розовое, голубое, фиолетовое — отражалось в каждой поверхности, и на полу, и на столе, и в самолётах задержалась… Звезды на нем напоминали цветочный луг наоборот, по которому Штокхаузен шёл не спеша, любуясь видом. Всё-таки, иногда надо было поругать себя за это игнорирование прекрасного вокруг. Близняшки, без перерывов на обед и перекуров, по обыкновению охраняли вход — возле окон слышны были голоса, а это значило, что товарищ Смирнов, вероятно, уже прибыл. — А вот и он! Михаэль только кивнул, косо поглядывая на свой давно остывший, нетронутый чай. Сладкого хотелось — бутерброды, которые он слопал на обратной дороге, сошли за перекус, но из-за поездки в Театр он пропустил обед и рисковал пропустить ужин. А режим питания, как известно, нарушать нельзя! Пройдя чуть дальше в кабинет с привычным унынием, которое возникало у него рядом с Близняшками (из-за надобности поднимать голову, чтобы смотреть им в лица), Михаэль взял свою кружку и отпил холодный сладкий чай. — А, Миша! За часы спасибо. Сияющий от счастья, и гораздо более свежий, чем вчера, Виктор Геннадьевич улыбался во все тридцать два, и протянул надутую руку для рукопожатия. — Ласточкина видел? «Да что они, сговорились все что ли?» — Видел… Постановку готовит. — Это хорошо… Завтра с женой заскочим на премьеру, а то Татьяна мне все уши прожужжала… Все, что он мог сделать — слабо кивнуть головой, жуя печенье над блюдцем в точечку. Не увидел он, как начальство и гость его переглянулись, и не понял лёгкого намёка, с которым Дмитрий Сергеевич вот уже который раз прочищал горло. Изголодавшийся и задумчивый, Михаэль напоминал ему мышь на крупах, но собрав всю силу воли Дмитрий воздержался от комментария. — А почему бы тебе, Миша, не съездить туда на премьеру? — Ласточкину нужно немного твоего организаторского таланта… А ты развеешься, отдохнёшь, в каком-то смысле — потом отчёт напишешь мне, в деталях и с подробностями, как ты умеешь. На предмет развития культуры и поднятия в искусстве актуальных тем. Понял? Вот тебе на — ещё один повод для сбора статистических данных… — Понял, Дмитрий Сергеевич. Победно блеснув глазами, Сеченов откусил от свежей корзиночки, и крем остался у него на кончике носа. — Тогда бери пирожные, товарищ Смирнов угостил!