Рыбку съесть

      Тому, как часто в последнее время Штокхаузен посещал Театр, мог позавидовать любой, даже достаточно состоятельный для ежемесячной покупки билетов, человек. Потому что одно дело — купить билет, а совсем другое — урвать возможность его купить. Не было ни дня, когда сюда не выстраивались очереди из прознавших о гении обаятельного директора и его постановках, причём задолго до официального оглашения дат проведения последних.       Вопреки здравому смыслу, мало кого здесь интересовало театральное искусство, о загнивании которого Михаэль размышлял, смотря с другого конца коридора на Петю с галстуком-бабочкой. Кроме галстука и серебристого купальника, на теле его больше ничего не было, но загнивание искусства происходило не поэтому.       Зачем Михаэль Штокхаузен, заместитель директора Предприятия 3826, уважаемый всеми без исключения сотрудниками, (кроме, пожалуй, Сергея Нечаева, но это было обоюдно) здесь сегодня появился? Вопросом этим Михаэль задавался всю дорогу с самого Челомея, разглядывая из окошка Турбины полосы заката розовых, фиолетовых, оранжевых оттенков... На деле же, пытался придумать убедительный фасад, чтобы если вдруг кто спросит, он выдаст, мол "пригласили, надо поддерживать отечественное искусство, не мог не принять, это ведь такая честь...". Это ведь такая чушь!       Он же сам прекрасно отдавал себе отчёт — если на рекламном плакате постановки, названной "Очень строгий юноша", красовался весьма подтянутый и едва одетый робот в экстравагантной позе, значит роль у искусства в ней была явно не главная.       Череп изнутри чесался от перенапряжения, и очередного затягивания галстука потуже. Это был более парадный, чем обычно, вариант — глубокий фиолетовый цвет был к лицу, плюс гарантия не ударить этим самым лицом в грязь добавляла необходимой уверенности в себе.       Получив в гардеробе пластиковый номерок, и в очередной раз подметив, как же всё-таки забавно смотрелся пузатый Рафик с бабочкой на шее, Михаэль прошёл дальше. Интерьер, обновлённый буквально на неделе, надо сказать, смотрелся свежо и очень даже презентабельно.       Удивительно — за столь короткий срок сумели сделать такую масштабную перестановку реквизита! Несколько дней назад тут яблоку упасть было негде, а сейчас... Ни балок, ни уток, ни Вовчиков с коробками, ни Ласточкина, окруженного подневольной свитой. Как так получилось, он себе не представлял, но и не отдать должное не сумел. Всё чистенько, светло, ни следа на стенах или полу — то была заслуга очередного Рафика уборщика, уже второго им увиденного за приезд.       Обойдя стороной коридор, ведущий в хорошо знакомое ему "Закулисье", Михаэль прошёл дальше, к главному помещению, в котором тоже что-то да поменялось.       Зал купался в освещении, вокруг была куча знакомых людей, да даже по работе, и желательно, чтобы они не услышали и не узнали о его присутствии здесь сегодня... Хотя как не услышат и не узнают, если за десять метров от него уже начинают шептаться: "Вон, смотри, это разве не Штокхаузен?". Конечно, пришлось со всеми поздороваться. И как назло — ему в первый ряд! Поприветствовав всех коллег и знакомых, он добрался до своего места только ко второму звонку, пусть и пришёл заранее. Теплилась надежда, что остаток вечера пройдёт спокойно, без происшествий и эксцессов...        — Михаэль Генрихович, голубчик...       Подоспевший очень вовремя Стефан практически светился от счастья — и непонятно было, хорошо это, или плохо. Настораживало.        — Всё-таки сочли нужным посетить нашу скромную обитель? Красивый галстук.       Уверенно тряхнув волосами, Ласточкин покрутился, красуясь перед ним в новом наряде. Михаэлю ни в коем случае нельзя было признавать, что провокационно красный, как знак "стоп" (хотя в его случае скорее "пути назад не будет") костюм, был подлецу очень уж к лицу.       — Он так подходит к вашим глубоким, выразительным глазам... Просто прелесть, — длинные пальцы, полностью украшенные кольцами с разноцветными камнями, учтиво ослабили ему узел. Михаэль осторожно отодвинулся.       — Спасибо... Вам тоже идёт.       Проклятие. Всё-таки не удержался! Ласточкин, со своими цацками, наглостью и бестактностью обладал поразительным умением развязывать ему язык. Недопустимо, давать сопернику такое преимущество! Победно хмыкнув, Стефан вальяжно развалился на соседнем кресле, и похлопав по карманам, выудил уже знакомый обоим мундштук.       — Огоньку не найдётся? — спросил он дежурно, цитатой из фильма, крутя мундштук в тонких пальцах, — в смысле, и огоньку, и сигаретки, любезный?       — У меня...       В арсенале нашлось совсем не то, что курил на днях Стефан. Что он курил, Михаэль, признаться честно, не понял до сих пор — пахло сладко, и в голову ударило, хотя это спокойно могло случиться и от шампанского... "Космос", его фаворит, прошедшие бесчисленное количество проверок временем, бессонными ночами, и внезапными горами бумаг в эпицентре аврала, попросту закончились, и зажигалку он не взял.       Оттянув лацкан пиджака, Михаэль пошарил по внутреннему карману, и, как ожидалось, обнаружил там только сигариллы, припрятанные для особого случая. Покрутиться перед какой нибудь хорошенькой особой, дымя, вальяжно развалиться в кресле, всем телом обозначить наличие у себя едва ли не бесконечной власти — это ведь был потрясающий план, без единого изъяна. Да только вот он, изъян в алом костюме, нагрянул, как шапка снега на голову!       Отвлекшийся от наблюдения за Терешковой, Стефан заострил внимание на портсигаре, а после на лице собеседника.       — И что, вы думаете, влезет?       В молчаливую поддержку своим словам он игриво ткнул широким кончиком мундштука в сигариллу. Не влезло.       Ментальная оплеуха помогла Михаэлю прийти в сознание, но не обрести рассудок полностью.       — А разве здесь можно курить?       В голове сразу всплыл календарик, который носил в кошельке — "Предотвращайте пожары на объектах культуры", с цветной картинкой пионера, смотрящего в этом самом Театре детскую постановку. Какая ирония! Умельцы из министерства по чрезвычайным постарались.       — Мне — можно.       Чиркнув спичкой о корпус сидящего рядом Пети, Стефан расслабленно откинулся на кресло, смакуя спирали дыма, выходившие из ноздрей. Легкий табачный аромат заполнил и легкие Михаэля — возможно, не стоило так близко наклоняться к директору театра. А тот, судя по всему, наслаждался его замешательством под третий звонок и напоминание всем присутствующим заглушить свои "Мысли", ради полного погружения в искусство. Бред какой-то...       — А неплохо, знаете. Добротные. Большие, толстые... что надо, да, Михаэль? Вам такие нравятся?       Поёрзав в кресле и окинув взглядом абсолютно пустой, за исключением степенного Пети, ряд, он вопросительно уставился на блаженного Ласточкина. Для этого, значит, нужны были речи о "потрясающей новой постановке", да? Чтобы заманить его сюда, чтобы поставить в неловкое положение, чтобы поиздеваться!? Будто прочитав его мысли, что показалось ему достаточно жутким, собеседник прокашлялся:       — Расслабьтесь вы, Михаэль Генрихович. Это премьера, только для специально приглашённых лиц, в знак признательности преданным поклонникам театра. Из круга приближенных, так сказать...       "Ну-ну, преданным поклонникам..." поэтому, разумеется, повернув голову назад, взгляд его сразу же врезался в знакомую фигуру Виктора Геннадьевича, в окружении жены Татьяны и робота Кости. Ага, поклонникам больших, толстых —! Сигарилл... Металлических сигарилл?       Хотя даже так, кроме первого пустующего ряда, зал был полон людей и сопровождающих их роботов. Неплохо так, для "поклонников". Получается, что Стефан снял целый первый ряд... Для них двоих? Не считая Петра, разумеется.       Ласточкин, обдав его облаком теплого дыма прямо в лицо, оперся на подлокотник и кивнул в направлении сцены.       — Не надо щёлкать носом! Это сложная постановка, пропустите начало и ничего не поймёте.       Что же, ему всё равно придётся что-то написать в отчёте Дмитрию Сергеевичу... Он, в кои-то веки без боя, решил последовать совету, устроился удобнее, почти не отвлекаясь на всё такого же невозмутимого Стефана и его спутника.       Афиши, расклеенные по всему Челомею, сулили сюжет романтической направленности с массой неожиданных поворотов... И первый поджидал зрителя как только сцена озарилась светом, и прямо перед глазами на ней выросли два похожих на Петю робота — они не потрудились прикрыться даже тем, что надел на себя он! То есть, вообще ничем... На одном — полупрозрачный комплект белья, на втором — перчатки... Только перчатки.       — Сценарий выиграл внутренний конкурс...       Шептал ему на ухо Стефан, почти касаясь губами мочки. Правда, половину слов Михаэль так и не понял — в то время, как Ласточкин с энтузиазмом объяснял ему, как космические корабли бороздят... просторы больного воображения сценариста, наверное, Петя I и Петя II (он не придумал ничего лучше, кроме как пронумеровать их по количеству предметов одежды), принялись растягивать по сцене огромное полотно цвета морской волны. Странно, он даже не обратил внимания, когда приходил сюда днями ранее, а кто-то ведь из роботов тащил его по коридору в закулисье. Наверное, ему что тогда, что сейчас, соринка в глаз попала... размером с бревно. Огромное металлическое бревно, обтянутое полупрозрачной тканью.       — А сценариста мы премировали! Поддерживаем отечественное искусство, товарищ Штокхаузен...       Если не считать, что сценаристом был сам Ласточкин... Вполне похвально, да...       В следующие несколько минут с незнакомых ему роботов уже искры сыпались, актёры заполонили сцену, началась возня, и всё это вперемешку с томным бормотанием Ласточкина. Происходящее больше напоминало какой-то очень, очень, очень, очень... закрученный артхаус, что, впрочем, для увлеченного своим же рассказом Стефана было обыденным репертуаром.       — А почему они, ну?...       Михаэль возмутился, шёпотом, бестактно перебив директора и стараясь поменьше смотреть на сцену. Впрочем, смотреть на собеседника тоже было как-то неуместно.       — Почему они что?       — Не одеты, вот что!       Совершенно того не стесняясь, чистым и благородным тенором Ласточкин засмеялся почти в полный голос, отчего пришлось спешно прикрывать ему рот ладонью. Актёры, зрители, Петя — никто, кроме самого Михаэля, будто бы не обратил на это никакого внимания!       — Ну голубчик вы мой непросветленный!...       Красивый способ сказать, что Шток был так далёк от искусства, как Дмитрий Сергеевич от работы трактористом. Он оценил по праву, да, а вот полетевшие в него шёлковые перчатки Пети два — не совсем. И заблестели металлические пальцы... Он чертыхнулся на месте, с удивлением рассматривая сначала лоскутки, непонятно как заслужившие звание перчаток, а после сверкающего, как дискотечный шар, Петю II.       — Что же вы, правда не поняли замысел?       Всплеснув руками, Ласточкин всунул сигариллу между металлических пальцев ставшего почти родным после этого безумия, Пети-оригинала, и потрепал собеседника по голове.       — Это же аллегория на влюблённых... На, позвольте, саму суть их любви, душевный аспект, из самого нутра... Душе, вы думаете, надо носить одежду?       Додуматься до такого, хоть Стефан представлял это в самом элементарном свете, он сам бы не смог.       — Главных героев всего трое, сценарий, как вы уже могли догадаться, вдохновлялся пьесой "Строгий Юноша"...       "А сценарная мысль зарождалась под воздействием запрещённых на Предприятии веществ!" Хотя, может это только он в самом деле был так далек от искусства?...       — Не буду больше подсказывать. Вы должны сами до этого дойти, так сказать, прочувствовать.       Пока что получалось только прочувствовать, как выразился бы горячо любимый им Нечаев, что "банка отлетает", со свистом так, конкретно. И с каждой минутой всё сильнее. Странное зрелище — роботы, скачущие по сцене с совершенно плоскими, почти что зеркальными, лицами, в качестве актёров... На всё воля сценарная, храни её перо и рюмка водки.       — Вот это вот, посмотрите, — Стефан наклонился ближе, поворачивая его лицо за подбородок, чтобы облегчить понимание сюжета, — Это один из главных героев, комсомолец Гриша Фокин. Он — порядочный, прилежный, в форме...       Да уж, костюмы, а точнее их почти полное отсутствие, позволяли во всей красе оценить так называемую "форму"... Формы, если быть точнее. Комсомолец был подтянут и очень даже хорош собой, потому наверняка и послужил моделью для проектировщика афиши. Ну что там вообще могла прикрыть нательная маечка в облипку и хлопковые шорты, которые, к тому же, были ещё и катастрофически малы...       — Вот это, наша героиня — Мария Степановна... А Светочка, которая её играет, она вообще золото!       Дальнейший поток похвалы Михаэль пропустил — сам прекрасно видел, что девушка хороша собой, и смотрелась в своей роли (особенно на фоне отполированного до блеска робота) вполне убедительно. Куда же катится театр на их любимом Предприятии?       — А это вот муж нашей главной героини, профессор Юлиан Николаевич. Должен сказать, Виталий наш, актер, тоже очень даже хорош собой...       Пройдя все пять стадий принятия меньше, чем за минуту, Михаэль заставил себя промолчать. Если его выгонят, как же он напишет такой необходимый руководству отчёт? Отчёт был единственным, что его тут держало! Ну, может быть, ещё долг службы... И больше ничего!       К счастью, Юлиана Николаевича, в жизни носившего вполне обычное имя Виталий, тоже играл человек. Мужчина средних лет, с непримечательной, но приятной внешностью; он смотрелся на фоне своей "постановочной" жены убедительно, в отличие от Гриши Фокина... Может, в нём просто не говорил, кричал — здравый смысл, что место робота на более "приземленных" должностях, и так магия театра не сработает. Может просто слишком много внимания он концентрировал на области натяжения ткани... неважно, в общем. Легче от этого не становилось!       — Есть ещё пара персонажей, вот Цитронов, вот служанка... Но вы потом поймёте, главное, не отвлекайтесь и смотрите на сцену, — пробормотал Ласточкин сквозь дым сигариллы, снова зажатой в зубах.       Стараясь разобрать сюжет постановки вопреки всему, что делалось вокруг, Михаэль напряг мозги. Надо же было хоть чем-то заняться, в самом деле...       — Завязка, Товарищ Штокхаузен, в том, что в семье главных героев — разлад, хоть так и не кажется на первый взгляд. За сердце Марии Степановны будут сражаться и муж её, и Гриша, и Цитронов... Это же классический сюжет!       — Угу, классический...       Любовный треугольник, значит. Хоть что-то понятное, в этом бардаке странных художественных образов и приёмов, автором которых, без сомнения, был Ласточкин. Осталось высидеть часик, или полтора — а после он напишет отчёт, забудет о Театре, как о страшном сне... И возобновит свои обязанности возни с документацией и посещения обеденных чаепитий. Чаепития, как он по ним соскучился! Не было ничего лучше того, чтобы провести за чашкой хорошего чая и непринужденного разговора часик-другой в обеденный перерыв, побаловаться пряниками... Тут он вспомнил, что вообще-то дома у него самого уже почти закончился чай, и запасы сладкого к нему, тоже. На сцену как раз вынесли знакомый самовар, всё-таки отполированный Петром до блеска золота.       Если бы была возможность, он бы с большой охотой выдал премию этой бездушной машине, а не Ласточкину, с его идеями и преступными мотивами!       Размышляя о дальнейшем исходе своего вечера, Михаэль был вновь выдернут из мыслей игривым прикосновением к запонке на рукаве. Повышенный интерес к нему директор театра оказывал уже не в первый раз...       "Просто надо немножко потерпеть" — убеждал он себя безостановочно, предвещая наступающую сердечную тряску. Наверное, это опять какие-то помутнения рассудка, связанные с пребыванием в театре. "Вся эта недружественная атмосфера плохо влияет на здоровье, умоляю, не надо больше туда командировок!" — весомый повод выпросить у Дмитрия Сергеевича пожизненное разрешение больше не посещать это богом проклятое место.       Директор театра плохо умел читать намеки или просто не хотел этого делать — перевернул его руку ладонью вверх, рисуя картинки на дрожащих пальцах.       — У вас такие... руки. И ими вы печатаете отчетную документацию?...       Документацию? Что за бред, он же думал про печенье, при чём тут!... Брови его сдвинулись, глядя на подпиленные ногти, бездумно водившие по его коже — острые, как ножи. Было даже немножко страшно... До того, как он мельком взглянул на сцену, и оторопел. Лёгкий страх катастрофически быстро (для его здоровья, и так пребывавшего в неидеальном состоянии) сменился оцепенением.       — Стефан Ильич, это что такое?!       Будто бы боясь произнести вслух свою догадку, Михаэль мог только закрывать и открывать рот, как рыба на суше, глядя то на директора, то на сцену, где с Марии Степановны Гриша стягивал чулки и панталоны. Завешанная балдахином кровать была поставлена именно таким образом, чтобы взору зрителя открывались самые... интимные стороны происходящего. Кто и когда успел переместить её на сцену, он не знал, и знать не хотел!       Пожав плечами и взяв бокал шампанского из рук Петра, Стефан только загадочно улыбнулся.       — Театр, Михаэль Генрихович.       — Да как это так, товарищ Ласточкин?! Это же... Так же нельзя! — титанических трудов стоило не вскочить со своего места, и не начать бежать. Ноги приросли к полу и совсем не слушались, а пальцы меж тем намертво вцепились в подлокотники, — Это же развращает советского зрителя, дискредитирует политику Партии в сфере культуры! Вы вообще отдаёте себе отчёт, что делаете, и какой посыл несёте в массы, а?!       Всё-таки не теряя уважения к актёрам, (которые, он был уверен, стали инструментом воплощения больных фантазий нового директора, и виноваты не были), он вцепился в лацканы красного пиджака, и шёпотом кричал в ухо Ласточкину, стараясь не быть услышанным со сцены и других рядов.       — Вы у меня за всё ответите, Ласточкин! Вы что, думаете я это так оставлю?! Да я такое напишу в отчёте, такое....! Что вам мало не покажется, слышите меня?       Изогнутая в театральном жесте рука соскользнула с запястья, оставив в покое запонки, и как-бы случайно легла на бедро.       — Ох, Михаэль Генрихович, — Стефан начал издалека, щупая ладонью жар кожи, исходивший из-под ткани в и так уже душном помещении, — разве не лучше будет просто всем любить друг друга?       Он ласково промурлыкал куда-то в шею, водя кончиком носа по краю выглаженной рубашки. И то ли актёры настолько привыкли к замашкам своего руководителя, то ли просто были слишком заняты друг другом — постановка продолжилась, будто так было задумано.       — Ласкать друг друга... Делать приятное, если хочется.       Рука, которой никак нельзя было давать свободу движений, двумя пальцами прошагала к его ремню, и ненавязчиво спустилась к ширинке.       Михаэль тяжело сглотнул. Тяжело, потому что не совсем понимал, что ему приоритетнее — дышать или глотать, и надо было выбрать что-то одно.       — Вы что себе позволяете?! — прошептал он одними губами, окончательно обомлев. Сердце стучало так, что можно было спутать со звуком работы механизмов внутри Петра. Это от нервов... Всё от нервов, потому что они у него уже ни к черту!       — Я? Ничего плохого, голубчик...       Стефан надавил сразу двумя пальцами, ища под плотной тканью брюк, наверное, сценарий новой постановки. Михаэль ойкнул, делая вид, что кашляет в кулак, когда всем телом ощутил, что Стефан никак не собирается сдаваться. Ему так скоро ничего не останется, кроме как принять позорное поражение.       — Советский человек — живой, товарищ Штокхаузен. Со своими желаниями, предпочтениями... фантазиями, — объяснял Ласточкин, медленно, с такими долгими паузами, будто у Михаэля было два класса образования, и два вершка от горшка. Пальцы его ненавязчиво дергали замочек ширинки то вверх, то вниз, как-будто каждые несколько секунд его посещала мысль раздеть собеседника, и столь же спешно покидала.       — Я, например, считаю, что совершенно нормально иногда им уподобляться... в пределах нормы, разумеется, — он переместил ладонь наверх, поближе к ремню, и вытянул из брюк ткань рубашки. Ногти его, теперь лежавшие на животе, вдруг полоснули по мягкой, незащищенной коже под пупком, и Михаэлю, который остался и пришёл исключительно ради искусства и отчета, пришлось снова закашлять в кулак.       — А вы, я посмотрю, так не считаете... Ну вот и зря! Это не так плохо, как вы думаете... а очень даже хорошо.       Такого самодурства просто нельзя было вытерпеть! С каждым произнесенным словом он всё острее ощущал, как кровь его закипает и отливает от головы, щёки надуваются в приступе недовольства, и сжимаются кулаки. Да где это вообще такое видано, чтобы люди делали такое, и им за это совершенно ничего не было!       — ...Вы сами посмотрите.       Не скрывая удовольствия, Стефан вплел пальцы в кудри на его затылке, и вновь повернул к сцене.       Юлиан Николаевич, профессор, уважаемый человек!... Теперь весь раскрасневшийся, с прижатыми практически к ушам коленями, совсем без стыда и совести! Дразнящий его с исключительным удовольствием Гриша Фокин, то входящий, то выходящий из его тела, медленнее, быстрее, сильнее, резче... и Мария Степановна, страстно целующая мужа, в состоянии, схожем с экстатическим, совсем не прочь принять ласки юрких металлических пальцев между разведенных бёдер... Дошёл, всё-таки, технический прогресс до своего пика! И он там скоро окажется, если Ласточкин не перестанет так нагло его лапать.       — Актёры довольны — их труд оплачивается, зрители скупают билеты в театр и мечтают попасть на наши представления, стандартные и не очень... Дмитрий Сергеевич,... Нет, даже Валентин Николаевич, в конце концов, лично ничего против нашего театра не имеют, если вы по этому поводу так переживаете.       По плечам нарастающей волной скользнула крупная дрожь — Ласточкин сжал его пах ладонью, взял его полностью, и у Михаэля перед глазами посыпался каждый из составленных им планов вечера.       — Или, может, вы переживаете, что они так могут, а вы — нет? Мы же с вами, мы, — он сделал акцент на последнем слове, широко лизнув под челюстью на шее, — можем это всё исправить... Я покажу. Я научу.       Оскорбленный таким предположением до глубины души, Штокхаузен совершил фальстарт с мягкого сидения. Кровь внутри сосудов кипела похлеще лавы в жерле активного вулкана, и всё вокруг будто способствовало тому чтобы поскорей ретироваться.       — Это ж надо, такое про меня наплести! — как сумасшедший, он с нервным смехом бормотал содержание немецко-русского словаря себе под нос, ища в потемках около стены заветный выход. Задача оказалась выполнима — остальные зрители, да и актёры, так были увлечены постановкой, что навряд ли придали его побегу особого внимания... Но и не они его сюда пригласили.       Если сорвется, если хоть на мгновение позволит себе сдаться слабоволию... Последствия будут крайне, крайне плачевны, неумолимы...       Почти молниеносно, Михаэль вернулся туда, откуда снизу вверх на него бесстыже смотрел Ласточкин. В тени театра глаза его казались наглыми, а сам он не менее похотливым и распущенным, что те роботы, которыми он руководил.       — Передумали, товарищ Штокхаузен, — постановка факта, не вопрос, а утверждение с жирной точкой на конце. Он был так нахален, что мог себе такое позволить!       И разве это была неправда? И разве Михаэль не соврёт себе, сказав, что это не именно то, чего ему сейчас больше всего хочется? Самый неуверенный, короткий и полный сомнения кивок в сторону двери (а вдруг не поймёт, а вдруг не увидит, вдруг ещё получится ускользнуть) Стефан понял и увидел как ясный день.       Пути назад не было.       Повременив с полминуты, и потушив сигариллу о пепельницу, которую Петя держал всю постановку специально для этого момента, он встал и тоже направился к выходу. Хорошо, что самодовольную его улыбку Михаэль не мог увидеть затылком — а вот почувствовать вполне.       Только покинув главный зал, ладонь его была перехвачена этими длинными пальцами с кучей колец, а сам он был утянут сквозь многочисленные коридоры, где кому-то очень активно, выражаясь словами Ласточкина, "делали приятно". Вот и знакомая лавочка, знакомая дверь, знакомая гримерка...       Стефан, совсем не церемонясь, решительно затолкал своего спутника внутрь.       Мало что поменялось там с начала недели — всё так же помпезно и вычурно, как раньше. Наряды были свалены в кучу и занимали весь диванчик, на журнальном столике валялся лак для ногтей, лак для волос, смазка для... запчастей Петра, разумеется.       — Проходите, присаживайтесь...       Ведомый за руку через баррикады одежды и реквизита на полу гримерки, Штокхаузен сам не заметил, как был усажен на уже знакомый диван. Гора нарядов, по такому торжественному случаю была сдвинута Ласточкиным на пол, и сам он хлопотал, что называется, по хозяйству, порхая из одного угла комнаты в другой.       — Чай, кофе, шампанское? Или потанцуем, м?       В голосе мелькнуло что-то странное, подозрительно похожее на святость — разве они сюда пришли... За этим? За кофе и шампанским? За танцами, или музыкой, что полилась с лёгкой руки директора театра из-под иголки граммофона?       — Ну, хотите, можем выпить шампанского... — застигнутый врасплох, Михаэль пожал плечами, только собрался было вновь рассвирепеть...       Пробка выстрелила в сторону двери, и он едва ли успел подставить бокал, получить свою порцию пены с пузырьками. После них болел живот и голова, настроение падало и окружающий мир сразу становился в разы гадостнее и противнее... Но ради такого события можно было поступиться принципами.       — Я правда, думал, мы здесь другим займёмся... — пробубнил он, не сумев не сморщиться. Кислятина, а не шампанское. То, что слова вышли слишком жалостливые и умоляющие, он предпочёл не заметить. Штокхаузен не клянчит, он только приказывает и помыкает!       — Тогда чего ждёте, Михаэль?       Вышеупомянутый, надо сказать, даже немного оторопел. Он-то думал, всё будет иначе, думал, Ласточкин поведёт себя совсем не так, думал... Думал, ровно до того момента, как в ухо снова не начали шептать. Только теперь в этом шепоте не было никакой необходимости, и делал это Ласточкин из исключительной вредности. Намотал его красивенный галстук на кулак, потянул, как собаку за поводок...       — Или хотите, так сказать, растянуть удовольствие? Можем устроить...       Одним движением Стефан откинулся назад, утянув потерявшего равновесие коллегу за собой, посредством всё того же галстука.       Успев в последний момент глупо распластаться и удержать свой вес, Михаэль упирался теперь носом в сильно надушенную шею, а ладонями в грудь, скрытую пиджаком.       — Растягивайте... В смысле, расстёгивайте, — и выпятил грудь вперёд.       Ласточкин подначивал, подталкивал сдаться в плен наслаждения самыми сладкими из речей. Михаэль ослабил галстук, побоявшись смерти от удушья, и устроившись на бёдрах своего спутника окинул последнего взглядом с ног до головы. В тусклом свете лампочек зеркала и в своей тени он не мог разобрать деталей, но чётко видел, как блестит в ухе возвращенная хозяину днями ранее серёжка, и как лёгкий оттенок помады на губах делал их только выразительнее. Из-за разницы в росте приходилось постоянно задирать взгляд — и даже лёжа эта проблема, как оказалось, не решалась.       Он был выдернут из размышлений игривым щипком за бок под пиджаком, и сияющей, как тот самовар, улыбкой Стефана. Да, не знай он директора театра чуть лучше, можно было и купиться... Благо, он не намерен был поддаваться на эти уловки!       — Снимите пиджак хотя-бы с себя... Мешает.       — Сам разберусь.       Как бы не хотелось признавать, но Ласточкин в очередной раз оказался прав. Плотная ткань никак не желала поддаться без боя, и позориться пришлось даже в таком простом деле. Пиджак был побежден, и откинут в сторону, на спинку стула неподалёку.       — Одна маленькая деталь...       Стефан обхватил его ногами и прижал к груди за затылок, прежде чем резво сменить позиции — теперь он был сверху, прямо как опытный жокей. И бедра его, крепко сдавили собственные Михаэля, вызывая в теле очередную реакцию на близость.       — Да, так лучше. Поверьте, я знаю, что делаю.       Как будто могли остаться какие-то сомнения... Стефан рванул на себя пуговицы рубашки, прижавшись лбом ко лбу, и некоторые из них отлетели в стороны сразу же. Другие, жалобно треща по швам, освобождали грудь как от оков. И вопреки всему здравому смыслу, (ведь будь он в добром здравии и рассудке, конечно, пожалел бы вещь) сейчас эта наигранная дерзость Ласточкина его только раззадорила.       — Для вас выступает Стефан Ласточкин, ваш покорный слуга.       Устроившись удобнее, он дождался нужной песни на пластинке — джаз на английском, и непонятно было, откуда?       Приподнявшись над телом Михаэля, он выгнулся в спине котом, царапнув за плечи и спустился ладонями к груди, а потом к животу и обратно. Бедра его мягко двигались по кругу, прежде чем приземлиться немного ниже паха собеседника. Бледные пальцы игриво прошагали по нательной майке, выглянувшей из-под рубашки, зацепили маленький крестик, прилипший ко влажной шее.       — А это что такое?       — Не вашего ума дело, вот что! — защищаясь от невидимых атак, Михаэль живо сунул крестик под ткань, и не дав прийти в себя схватился за лацканы алого пиджака. Чем больше пуговиц он расстёгивал, а было их всего-то две, тем медленнее с каждым разом это выходило.       — Ну смелее, Михаэль Генрихович... Трогать разрешается, вы не в музее, — и будто намерено, специально, Стефан взял обе его руки в свои, и прижал к собственной груди, — Слышно, как стучит?       Слышно было только то, как скребла по пластинке иголка граммофона, и как остановилось дыхание у него самого, пока руки не сжали грудь инстинктивно, радуя Ласточкина как малое дитя. Стука сердца, о котором тот спрашивал, слышно не было. Может, там просто нечему было стучать...       Он был хорош собой — в почти прозрачной рубашке, весь вечер умело скрытой пиджаком, этого нельзя было не заметить. Аккуратная вышивка бутонов и стеблей роз выросла внизу, пока свободный и тонкий сатин сверху позволял любоваться всеми изгибами худощавого тела.       — Ну как? Мне идёт, скажите, голубчик?       Фирменный прищур — хитрый, победный. В горле почему-то пересохло, наверное, от выпитого шампанского, или от парфюма, осевшего на груди и шее. Он спешно вытянул край рубашки из брюк, не в силах сопротивляться желанию коснуться, наконец, этой безупречной спины и рёбер... Теперь был его черёд валить собеседника на диванчик — не очень удачно приземлившийся Ласточкин охнул, а после рассмеялся, смиряя бешеным взглядом, когда весь вечер взвинченный "товарищ Штокхаузен" никак не по-товарищески впился наконец в шею зубами, задрав рубашку почти до подбородка. Горько-сладкая на вкус, но пахла восхитительно — Михаэль нарочито медленно и мучительно провел кончиком носа по выступившей мышце, огибая челюсть и остановившись в ямке под ухом, лизнул мочку. Кудри прыгали вверх-вниз на затылке, мешая Стефану наслаждаться зрелищем, за что были укрощены резинкой для волос с его запястья.       — Признаться, даже не ожидал такого от вас... Такой страсти. Может, вам лучше у меня работать, а? — промурлыкал он, мечтательно перебирая меж пальцев короткий хвостик, за что снова был укушен, в этот раз возле ключиц, и рассмеялся.       Растрепанный и полураздетый, Михаэль сильнее потёрся стояком о бедро, на котором сидел, больно дернув за край алых брюк. Быстрее, быстрее расправиться, покончить с пуговицами и разорвать Ласточкина в клочья — даже крестик от его усилий снова вылез из-под майки, сверкнул в полумраке невысказанной издевкой, наглой провокацией...       По двери несколько раз вежливо, и с одинаковыми паузами постучали.       — Стефан Ильич.       Михаэль аж вскочил. Голосовой модуль, одинаковый для всех, у Петра будто немного отличался от остальных роботов, чем слишком уж сильно напоминал человека.       — Входи, Петенька, открыто.       "Открыто?!" Он мог поклясться, что слышал, как Ласточкин закрывал гримерку на ключ! Метаться, конечно, было уже поздно — на пороге, как гриб в дождливую погоду, уже вырос робот. Вероятно, это был не первый раз, когда тот заставал начальника верхом на ком-то ещё, а потому и выражение лица его осталось таким же каменно спокойным, как прежде. А может, потому что вместо лица у него была металлическая пластина, а Михаэль просто отчаянно пытался найти себе товарища по несчастью в этом театре...       — Вы нужны в зале.       Механизированный голос будто отдавал лёгкой усталостью — робот, который ощутил бренность бытия. В принципе, Михаэль прекрасно мог его понять, но в любой другой день, момент, минуту... Оказаться так нагло прерванными, когда он только набрался смелости, казалось ему слишком уж жестоким поворотом судьбы.       — Не надо... — взмолился он, в отчаянной попытке поймать рукав Ласточкина кончиками пальцев. Вернуть туда, где он только что рисовал кружочки и квадратики, и было так приятно...       — Уже скучаете?       Взгляд, метнувшийся снова на него, не сулил ничего хорошего, потому что не обещал продолжения вечера. Разочарованно, и не веря в происходящее, Штокхаузен внимательно наблюдал, как его визави в два счета привел себя в порядок: оделся, сбрызнул волосы новой порцией лака, отчего стало дурно в голове, и подскочил к двери.       — А как же я?...       — Долг зовёт! Но вы не отчаивайтесь, хорошо? То ли ещё будет.       И всё так быстро, как вспышка фотоаппарата. Раз — и Ласточкина уже след простыл! Будто его тут никогда и не бывало, пускай факты и говорили об обратном — два бокала с шампанским, облако лака для волос, открытые тени и надкусанное печенье в блюдце рядом.       Казалось, гримерка потеряла краски, как только из неё выпорхнул главный обитатель. Михаэль сел прямо, прислушался к тишине — может, Ласточкин вернётся, может, разыграл его?... Но тишина вторила собственному обреченному дыханию, и больше ничему.       Признаться надо, он чувствовал себя оплёванным.       Ради вот этого он мучался похуже многих целых три дня, пока не собрал остатки храбрости в кулак и не решил раз и навсегда, что добьётся своего?! Ради ожидания, которому конца и края нет?!       Нахмуренные брови его теперь ужимали переносицу, а ладони лежали на бёдрах, в опасной близости от места, где так хотелось видеть рот Ласточкина, а не пустоту. Проклятие. Жар предвкушения начал перетекать в нетерпение и недовольство, когда стрелка наручных часов сдвинулась ещё на несколько минут. Стойкое ощущение, что Стефан не хотел возвращаться, напоминало о себе всё чаще угасающей свечой надежды. И ранило, причём в самое сердце! Что, может Ласточкин ещё посчитал, что Михаэль недостаточно хорош для него? Мысль эту он стряхнул из головы вместе с кудрями со лба, отвернувшись лицом к спинке дивана, дабы не видеть плакатов на спектакли.       — Похабщина...       Через минуту брюки, которые Ласточкин не успел снять с него и оставил в районе колен, полетели в сторону трюмо, уставленного флакончиками духов и разноцветных помад. Сделав вид, что не он взял со стола смазку, Михаэль поморщился и только сильнее нахмурился, когда вылил себе в ладонь значительно больше, чем ему нужно было. Теперь между пальцами противно хлюпало, а ещё немного пролилось на ноги, заставив поёжиться.       "Ещё и готовился... Мерзавец!"       Он старался не задумываться о том, что делает — в голову ударило шампанское, и после спектакля одного актёра он, как ни крути, ещё и возбуждение. Он был готов на многое, как если бы он половину рабочего дня потратил на разглядывание фотографий в знакомых журналах. Сейчас, страшно было себе признаться, эти фокусы навряд ли оказали бы на него привычный эффект.       Сейчас, он до боли сжимает член в кулаке, лёжа на диванчике в гримерке сумасбродного директора театра, и молится, чтобы никому из зрителей не взбрело в голову зайти именно в этот коридор.       Пошёл бы он, этот Ласточкин... Предатель, плут, и негодяй!       Вот женщина, которую он сегодня видел на сцене, это совсем другое дело... Обаятельная, своенравная, настоящая леди, недурна собой и конечно же, наверняка не будет прочь подольше пообщаться с глазу на глаз, узнай она его получше.       Светочка, кажется? Надо будет после поблагодарить её за такой спектакль, может, взять её номер... Тем более, без лишней одежды она, как ему показалось, была совсем недурна собой.       Она бы, наверное, не сильно смутилась, предложи он одноразовую встречу для снятия напряжения... И он бы устроился в шикарном бархатном кресле, а она — на ковре, перед ним на коленях...       Наверняка, у Светочки нашлась бы на примете красивая помада — алая, как знак "назад дороги не будет"... Острые, как ножи, ногти, подцепили бы ширинку его брюк и потянули вниз, не медля ни секунды — ведь как ему нравятся своенравные, опасные женщины! Он закроет глаза, прогнать опасный призрак наваждения, он тоже не будет медлить, сразу перейдёт к делу — Светочке не помешает рука помощи, которая надавит на затылок...       "Смотрю, проблем с эрекцией у вас тоже не наблюдается... Прелестно!" — сказала бы она... Он. Ласточкин, ловко, быстро выжимающий из него, Михаэля, у него же в подсознании, отчаянный скулеж.       Глаза разлепились силой, на лбу выступил холодный пот. Он прекрасно отдаёт отчёт себе и своим действиям — в данный момент Михаэль представляет, как напыщенный директор взял бы его в свой поганый рот полностью и даже не подавился, ведь ему-то, наверное, не впервой.       — Предатель... Негодник...       Он прошипел себе под нос, силой выгибая спину, когда воображаемый Стефан втянул так глубоко, что мушки поплыли перед глазами. От того, как охотно воображение рисовало порнографию с Ласточкиным в главной роли, в уголках глаз выступили слёзы. Не с миловидной актрисой со сцены, не с Филатовой, которая ему когда-то нравилась... С Ласточкиным, который издевается, строит из себя бог знает что, и вообще... оставил его тут одного! Так обидно, так нелепо это всё, печально и очень, очень больно — ну как же он докатился до такого, ну как...       И так тянет ударить им об стену, чтобы отплатить его же монетой, как только что Стефан с ним самим — спустить брюки, укусить за лебединую шею с жемчужными бусами, прижать щекой к холодной двери, или лучше к зеркалу, и трахнуть так, чтобы тот скулил от удовольствия, стал героем второго плана, каким себя последние дни чувствует он сам. Скинуть с себя груз предубеждений и взять Стефана, чтобы ему аж дурно стало от того, как он восхитителен в постели.       — Мерзавец... Как распутная девка...       Он ослабил хватку на члене, вытирая излишки смазки о напряжённое бедро, чтобы хлюпанье не раздражало ещё сильнее. В опасный коктейль душевных терзаний примешался керосин — качественный, отечественный... Михаэль двинул ладонью неожиданно резко даже для себя, и вовремя остановился, на грани с завершением. Рано, не ради этого столько ждал...       Стараясь прийти в чувство, он откинулся назад, на подлокотник, и встретился лицом к лицу с атласной рубашкой, так кстати свисавшей со спинки и закрывшей ему половину головы. Красивая, с блестящими запонками, она смотрела свысока, а рукав на лбу лежал так, будто готовился дать щелбан. Чистой рукой он поднял её над собой, выпрямил, чтобы рассмотреть получше... И глубоко вдохнул.       Пахло мёдом, розой и персиками. В здравом уме пользоваться такими духами уже считалось Михаэлем пошлостью, но тело обмануть не получилось — мысль о том, чтобы покусать Ласточкина снова примостилась в голове наряду с остальными, не менее противоестественными.       За тяжёлыми веками, как ни крути, и так, и сяк, мелькала одна картинка. Как Стефан, уверенно и покорно обхватив полными губами член сосал ему на этом самом диване. Глаза в глаза, нагло так и самодовольно, пока Михаэль смотрел бы в ответ и уповал на свое всесилие, на своё превосходство перед этим... напыщенным индюком. Как головка сжалась бы податливым горлом, а нос директора театра упёрся бы ему в пах, как Ласточкин взял бы до основания и медленно, медленно выпустил, потому что это не составило ему никакой проблемы. Потому что это Ласточкин, потому что наверняка уже делал это кучу раз до, удивительно ещё, как с ним самим такой трюк не прокатил — отсасывать не пришлось, по глупости своей назначил его на должность и без этого. Хотя конечно, если бы знал, то в своё время...!       Оказывается, рубашка, которую плотно прижал к лицу, будто сейчас в театре разгорится пожар и появится необходимость дышать через мокрую ткань, отлично скрывала его томные вздохи. Их было немало — воображаемый Ласточкин был не менее красив, чем реальный. Пусть всякие мелочи оставались туманны, главное Михаэль представлял перед собой даже слишком чётко, как для человека, видевшего Стефана вживую от силы раза три. Бледно-голубые глаза, внеземные, и оттого жутко притягательные, губы и красивый подбородок, влажные от слюны, выразительная линия челюсти... До прошлой недели он бы даже и не взглянул на такого человека — что изменилось сейчас? С прискорбием для себя Штокхаузен понял, что одного раза в своих фантазиях ему было мало (учитывая, что это был даже не первый раз). Прикушенный зубами атласный рукав выглядел теперь совсем непрезентабельно — он втянул носом запах порошка, дезодоранта и парфюма, и вслепую подался бёдрами, слабо отрывая их от кровати. Тонкой вуалью, как рубашка с розами в его руке, едва уловимый запах обволакивал его полностью, а из глаз крупными горошинами текли слёзы. Он вдохнул глубже, почти не дыша вовсе, отчаянно пытаясь поймать его снова, найти на воротнике, на груди рубашки... как-будто он разбирался, где там что.       Так мог бы пахнуть и он сам, если бы они провели вместе ночь, так могли бы пахнуть полотенца и покрывала в его доме, и точно так же все наряды, бережно упакованные в футляры на открытой вешалке. И маленькая мечта, фантазия о Стефане с его членом у себя во рту, с запахом розы и мёда, ожила. Погладила по бедру, провела по колену — пусть его собственной рукой, разве было какое-то отличие... И Ласточкин этот, воображаемый, конечно, начал удивительно быстро двигать языком, такой довольный, укрощенный, им, Михаэлем Штокхаузеном...       — Уволю... Точно полетит отсюда, вот напишу отчёт...       Он крупно трясся, предвещая скорую разрядку, силясь лучше, чётче представить блаженное лицо, розовые щёки и похотливый взгляд ангельских глаз исподлобья... Пока не застонал, жалобно, отчаянно, кусая атлас и сжимая пальцы на ткани. Перепачканные и влажные бедра его теперь смотрелись провокационно развратно — мысль о том, что его таким может увидеть в любой момент захотевший вдруг вернуться реальный Ласточкин, должна была испугать, но сил на это не нашлось. За прикрытыми веками Ласточкин, чьи губы и щеки теперь были красиво покрыты спермой, смотрелся просто восхитительно, что волновало куда больше.       Михаэль откинул голову на бордовый подлокотник и смахнул кудри со лба чистой рукой. Рубашка, которую чудом не испачкал, лежала рядом и сверлила несуществующим взглядом. Зарывшись в неё носом и тяжело дыша, Михаэль упорно отказывался принимать поражение, делая вид, что не замечает мокрого пятна своей слюны и слез. Главное, чтобы Стефан этого не увидел... Всё остальное будет в порядке.       Не такое уж это и большое происшествие, если он вовремя всё уберёт, а ещё лучше — сделает вид, что его вообще здесь никогда в помине не было... Тогда и войну ещё можно будет выиграть.       — Товарищ Штокхаузен.       Миг между открытием двери и секундой, когда похолодевший Михаэль успел прикрыться, заполнила собой знакомая фигура. Петино лицо, без единой человеческой черты медленно и внимательно "осмотрело" гостя заведения с головы до ног.       — Вам просили передать.       И хлопнув дверью на прощание, оставил стоять с брошенным в его сторону вафельным полотенцем. Которое Михаэль, между прочим, поймал, и сжимал теперь как знамя в онемевших руках.       Как долго Петя там стоял?       Как много слышал?       Как много, много, много интересного сможет рассказать своему хозяину...       — И ещё что-то, — распахнутая снова дверь почти довела его до сердечного приступа, — "Не обижайтесь, Миша. Обнял, целую. Стефан".       Завтра утром на столе Дмитрия Сергеевича обязательно появится его отчёт — "мероприятие прошло на высоком художественном уровне, без эксцессов, Ласточкин толковый управленец, прекрасно умеет организовать развлекательный процесс, поднять (с колен) патриотический дух, активность граждан." с неказистой подписью и ФИО в нижнем углу листа.       Сегодня вечером Михаэль обязательно уснет крепким здоровым сном, и ни на минуту не задумается о Театре... Чтобы обнулить сегодняшнее поражение завтрашней победой.