Хрустальные|Crystals

Очередное унижение. Еще одно напоминание о том, где ее место — в боли, в тишине, в бесправии. Никто не обещал Гермионе, ни остальным пленникам, что после стадиона все изменится. В мире, где боль — единственный язык власти, пощады не существовало. Грубые руки вновь накинули повязку на глаза. Тьма сомкнулась, как железные створки. Секунда — и пространство разорвалось: холод, пустота, рывок. Трансгрессия. В никуда. Дрожь прошла по телу. Круциатус все еще жил в ее нервах, сворачивая их в тугие струны. Гермиона стиснула губы до боли, лишь бы не издать ни звука. Но из темноты донесся голос, холодный, как сталь, рассекший пространство: — Зачем она здесь? Я не потерплю грязнокровок в своем доме. Гермиона напряглась, угадывая за голосом знакомый оттенок. — Приказ Повелителя, Малфой, — ответил Долохов. — Или ты желаешь возразить? Мысли Гермионы мелькнули стремительно: «Малфой… Люциус. Значит, где-то здесь и Драко. Он не упустит случая “поприветствовать” меня по-своему». — Молчи, Долохов. Ты не на своей территории, — голос Люциуса стал ниже, опаснее, в нем звенел лед. Гермиона вздрогнула. «Долохов… компаньон всем на зависть», — промелькнула мысль. — Пока мы тут препираемся, он уже может ждать, — процедил Долохов. — А ты ведь знаешь, что он этого не любит. Драко тоже позвал. Пусть мальчишка отвлечется от своей нежной дочурки. Его ждет Темный Лорд. Пауза. Воздух стал густым, почти вязким. — Не смей даже упоминать мою внучку, — голос Люциуса дрогнул, впервые за долгое время обнажив что-то живое. Гермиона невольно заметила про себя: «Младший Малфой обзавелся потомством… Что ж, хоть кто-то из нас нашел свое “счастье”. Жаль только ребенка, растущего в этом безумии». — Как проходят поиски Псаря грязи? — холодно спросил Долохов, ведя Гермиону по длинным, гулким коридорам. — Эта тварь неуловима, — нервно ответил Люциус. — Он всегда на шаг впереди. Мы приходим за очередной грязнокровкой — он уже успевает укрыть её. Вчера, когда Орден собрал достаточно, Псарь напал и освободил почти всех пленников. — Если бы не сегодняшнее шествие, Повелитель не ограничился бы одним Круциатусом, — усмехнулся Долохов. — Ты слишком часто подводишь, Малфой. «Кто-то освобождает маглорожденных…» — сердце Гермионы пропустило удар. — «Значит, сопротивление живо. Может… Гарри?.. Господи, вдруг он жив… и все это — ошибка?» Мысли оборвал скрип тяжелых дверей. И — голос. Знакомый. Тянущийся, как яд. — Они все такие хрупкие, Северус. Такие уязвимые… Повязка спала. Мир обрушился на Гермиону светом и страхом. Перед ней, у камина, стоял Волан-де-Морт. Его длинные пальцы скользили по мантии почти ласково, взгляд был устремлен в огонь, где плясали языки, похожие на души тех, кого он сжег. Чуть позади — Северус Снейп. Лицо, как камень, но в глазах — нечто, что Гермиона не успела понять. Она почувствовала, как сердце сжалось: здесь, рядом с Лордом, любая ошибка могла стоить жизни. — Стоит лишь надломить, и они рассыпаются в пыль, — прошипел Лорд. — Вот почему ими так просто управлять. Его красные глаза нашли ее, и мир застыл. В этот момент Гермиона ощутила, что весь воздух вокруг сгустился, как будто сам магический мир затаил дыхание. Внезапно дверь с другой стороны резко распахнулась. Вошел верный слуга. Глашатай. Его шаги — тяжелые и уверенные. Пространство отступало, будто само уступало место его присутствию. Он подошел к Лорду и остановился перед ним, склоняя голову в беззвучном поклоне. Люциус дрогнул. Лицо, обычно безупречно холодное, на мгновение исказилось. Он поймал взгляд Гермионы и усмехнулся хищно, словно предупреждая: даже рядом с Лордом она не защищена. — Мой верный Глашатай, — промурлыкал Волан-де-Морт, возложив руку на его плечо. — Встань. Молчание. Ни звука. Лишь давление — ощутимое, как дыхание тьмы. — Я позвал тебя не просто так, — продолжил Лорд. Голос его был мягок, как шелк, но в этой мягкости скрывался яд. — Ты служил мне верно, несмотря на… свои изъяны. Гермиона ощутила, как напряжение в комнате усилилось. Каждый взгляд Волан-де-Морта ложился на нее тяжким камнем, а тень Глашатая казалась еще более непроницаемой. Лорд двинулся к девушке, но она не могла отвести глаз от Глашатая. Внутри щемило чувство угрозы и запретного любопытства, сливаясь в одно напряженное ожидание. — Ты заслужил награду, — прошипел Волан-де-Морт, шаги звучали как приговор. — Не простую. Особенную. Ценную даже для меня. Палочка у ее горла. — Ты помнишь мисс Гермиону Грейнджер? — он растянул слова, как пытку. — Драко. Воздух вышибло из легких девушки. «Драко?.. Глашатай — Драко Малфой?!» Мир качнулся. Круциатус вспыхнул заново — боль, как старая рана, отозвалась живым пламенем. — Но это не все, — голос Лорда стал жестче. — У нее тоже… изъян. Словно в сознании кто-то оставил чужой след. Это раздражает. Он взял прядь ее волос. Белая нить между его пальцами сверкнула, как лезвие. — Что ж… если не понять разум, можно сломать тело, — прошептал он. — Грязнокровка выдержит. А если нет, что ж… за время действия магии она успеет сыграть свою роль. Гермиона едва дышала. — О какой магии речь? — тихо спросил Снейп. — О «Стеклянной клятве», — ответил Волан-де-Морт. — Заклинание, которое выжигает магию изнутри. Больно, медленно и методично. Оно делает душу прозрачной, словно стекло: целой снаружи, но треснувшей внутри. Все, что не удержится в ее голове… просто исчезнет. Тишина. Каждый обдумывал слова Лорда. — Эта магия поможет тебе, дорогой Драко, — продолжил Лорд. — Ты свяжешь себя этой клятвой с Грязнокровкой. Ее магия заполнит трещины в тебе. А ее боль… станет ценой твоего исцеления. Гермиона вздрогнула. В груди что-то оборвалось. «Нет. Я не позволю». Порыв был инстинктивным, отчаянным — она рванулась, вонзая зубы в руку Долохова. Вкус крови ударил ей в горло, и мир окрасился в красное. «Пусть лучше убьют». Пожиратель зашипел, выкручивая ей руки; боль пронзила тело, будто пытаясь стереть саму мысль о сопротивлении. — Северус, — тихо произнес Волан-де-Морт, даже не обратив внимания на попытку ее сопротивления. — Надеюсь, ты принес то, что я просил. Снейп шагнул вперед и достал из складок мантии стеклянный осколок — хрупкий, как лед, но опасный. Гермиона чувствовала это. — Клятва требует крови, — произнес Лорд. — Сожмите стекло вместе. Слова впились в сознание Гермионы, будто холодные когти. Сердце сбилось с ритма. Мысль о смерти вспыхнула в голове — холодная, почти утешительная. Но из глубины поднялся другой голос: «Джинни. Я не могу оставить ее одну». И когда Драко протянул руку, она все же ответила — не потому что хотела, а потому что внутри не осталось иного выбора. Касание оказалось неожиданным: не враждебным, не жестким — просто теплым. На миг исчезло все — страх, ненависть, даже боль. Осталось лишь это прикосновение, странное и запретное. Снейп молча вложил между их руками осколок. Холод прожег кожу, и магия пробудилась — серебряная, живая, опасная. «Нет… не позволю…». Но прежде чем она успела что-то предпринять, Драко сжал ее руку. Стекло в их рукопожатии дрогнуло, и искры мгновенно побежали по телам; воздух вокруг затрещал от напряжения. Мир вокруг начал рушиться. Каждое движение, каждый звук казались искаженными, словно сама реальность трещала по швам. Магия «Стеклянной клятвы» проникала в Гермиону, выжигая все живое, оставляя после себя лишь болезненные трещины в привычной ткани магии. Боль вспыхнула волнами, трещины светились под кожей, заставляя ее сжимать зубы и сдерживать беззвучный крик. И всё же рука Драко держала ее крепко, не позволяя рухнуть. Он связывал их обоих — грубо, насильно, но в этом жесте сквозила странная, почти неуловимая защита.