Там, где ты поëшь для меня

Моё сердце сильно бьётся

Слышишь, солнце?

Жизнь так быстро пронесётся

Будь рядом, солнце

***

Студия гудела. Негромкий, навязчивый шум аппаратуры смешивался с приглушенным звоном тарелок и застоявшимся воздухом, пахнувшим пылью, старым ковром и потом. Шеннон закончил настраивать малый барабан, отложил ключ и потянулся к кружке с кофе. Крепкий, без сахара, без молока. Он сделал большой глоток, чувствуя, как горьковатая жидкость разгоняет остатки послерепетиционной апатии. Ощущение все еще пылало у него на спине, между лопатками, словно отпечатавшись сквозь тонкую хлопковую ткань футболки. Это длилось всего несколько секунд. Джаред, проходя мимо после того, как погасили свет на пульте, наклонился, будто чтобы что-то поднять, и вместо этого легким, почти невесомым движением прижался губами к его спине. Быстро, горячо, украдкой. А затем отшатнулся, как будто и не он это был, оставив Шеннона с этим жгучим пятном и привычной, тяжелой усталостью на душе. Теперь Джаред сидел напротив, на низком диване, поджав длинные ноги. Его пальцы перебирали струны акустической гитары, извлекая не связанные друг с другом, тоскливые аккорды. Совсем недавно закончились сьемки Даллассовского клуба покупателей, и он был все еще слишком худой, тень в мешковатом свитере, но его взгляд, устремленный на брата, был нестерпимо плотным и живым. Шеннон избегал его, сделав еще один глоток кофе и отвернувшись к тарелкам. Он прекрасно знал, что будет дальше. Это всегда следовало за подобными всплесками — попыткой Джареда прорваться через физическую дистанцию. Сначала действие, почти непроизвольное, потом вина, а за ней попытка оправдаться словами, объяснить, вывернуть душу наизнанку. Это повторялось по одному сценарию, снова и снова. — Шенн, — голос Джареда прозвучал тихо, но четко, перерезав общий гул. — Нам нужно поговорить. Вот он, неизбежный разговор. Шеннон вздохнул, стиснув зубы и молча поднял на брата взгляд. В его глазах не было ни удивления, ни гнева — лишь знакомая, вымученная годами усталость и то самое понимание, которое, как он знал, ранило Джареда больше любого крика. — Мы и так весь день говорим. Об аранжировках, о графике съемок. Я уже слышу голоса даже в тишине. — Не об этом, — Джаред отложил гитару, движение было резким, выдавшим его напряжение. — Я не об этом. Он подошел ближе, опустился на корточки перед Шенноном, так что тому пришлось смотреть на него сверху вниз. С этой позиции он казался еще более хрупким, совсем юным, но интенсивность его взгляда заставляла Шеннона непроизвольно откинуться назад. Он знал этот взгляд. Он его ненавидел. — Шенн… — Нет, — резко оборвал его тот. — Не начинай. Я знаю, что ты хочешь сказать. И ответ — нет. — Но я не могу так больше. Эти… качели. — Джаред покачал головой, и прядь волос упала ему на лоб. — Ты даешь понять, что я могу быть к тебе ближе, а потом отшатываешься, как от прокаженного. Эти крохи, которые ты мне даришь, словно милостыню, а потом забираешь обратно… Как будто я совершаю что-то ужасное. Я живой человек, это сводит меня с ума. Шеннон почувствовал, как между лопатками снова вспыхнуло то самое место. Он поставил кружку на пол с глухим стуком. — Ты и совершаешь, — сказал он спокойно, намеренно делая голос плоским, без каких-либо эмоций. — Ты пытаешься совершить ошибку. А я не даю тебе этого сделать. — Почему это ошибка? — Голос Джареда дрогнул, но не сорвался. Он был тихим и настойчивым. — Любить тебя? Это чувство единственное, что во мне было всегда. Оно старше всего нашего дерьма, старше группы, старше всех этих ролей. Оно было, когда мы были никем. Оно и сейчас есть. И оно не ошибка. Шеннон слушал, глядя куда-то мимо брата на глухую стену студии. Сколько раз они это уже обсуждали? Сто, двести? Он видел искренность, видел боль. И видел пропасть, в которую они оба рухнут, если он дрогнет. Его усталость была щитом. Для них обоих. — Джей, ты просто запутался, — он произнес это ровно, как заученную мантру, отчеканенную формулу, которую они оба уже слышали много раз. — Я твой брат и весь твой интерес просто потому что именно для тебя я недоступен и все. Как только ты меня получишь, то я сразу стану тебе неинтересен, как пройденный этап, как очередная галочка в списке, и ты пойдешь дальше. Так всегда было, я знаю, я видел. А я так не хочу. Давай ты уже перестанешь думать только о себе и переключишься на что-то другое, а? Он попытался улыбнуться уголком губ, снять напряжение, но мышцы лица не слушались. Джаред замер. Казалось, эти слова физически отбросили его назад. Он резко выпрямился, чтобы стоять над братом, но его рост не давал ему никакого преимущества перед непоколебимым спокойствием Шеннона. — Галочка? Пройденный этап? — Джаред прошептал с надрывным недоумением. — Ты… ты правда думаешь, что ты для меня этап? Как ты можешь, ты же видишь… Ты не можешь этого не понимать. Ты моя константа, моя Солнечная система, а не этап. Без этапа можно жить. Без солнца — нет. Он провел рукой по лицу, и Шеннон заметил, как тонкие пальцы слегка дрожат от сдерживаемого напряжения. — Ты говоришь «так всегда было». С кем? С теми мальчиками, девочками? Они и были этапами. Милыми, забавными, иногда даже важными. Но они не были тобой. И именно потому, что их можно было «пройти», они и оказывались не нужны. Я ищу тебя в каждом из них и не нахожу. И поэтому бросаю. Потому что они не ты. Шеннон молчал. Он слышал искренность. Чувствовал ее почти физически — жаркую, отчаянную, опасную. Именно поэтому нельзя было поддаваться. Это было не театром, не игрой. Это было настоящим. А настоящее имело обыкновение больно обжигать и оставлять руины. — Я не хочу быть твоим солнцем, Джей, — наконец сказал он, поднимаясь. — Я хочу быть твоим братом. Почему этого мало для тебя? — Это одновременно и всё, и ничего! — вырвалось у Джареда. — Потому что «брат» — это то, что ты мне позволяешь. А то, что я чувствую — гораздо больше. И ты это знаешь. Ты просто боишься. — Да, я боюсь! — голос Шеннона впервые сорвался, прорвалась та самая усталость, что копилась годами. — Я боюсь, что в один прекрасный день ты проснешься и поймешь, что натворил. И тебе станет стыдно. Или просто скучно, я не знаю, что хуже. И ты уйдешь искать новую недостижимую цель. А я останусь. И буду пытаться собрать то, что останется от нас. Я не хочу этого. Мне проще сейчас быть засранцем, который тебя отталкивает, чем потом разбираться с последствиями. Он резко прошелся по студии, сгреб со стула свою куртку. Репетиция давно закончилась, они остались вдвоем, и этот вечный разговор висел в воздухе, отравляя его. — Поехали домой. Хватит на сегодня. Джаред стоял, опустив голову. Его лицо было скрыто в тени. Он проиграл. Снова. Его слова, такие ясные и верные для него самого, разбивались о непробиваемую стену. — Хорошо, — тихо сказал он. — Поехали домой. Шеннон вышел первым, не оглядываясь. Он чувствовал на себе взгляд, чувствовал ту боль, что оставил в комнате. И нес ее с собой, как всегда. Они сели в машину, и тишина в салоне была холодной и звонкой, как лед. Шеннон смотрел на дорогу и чувствовал тяжесть этого молчания. Он чувствовал боль Джареда, как собственную. И именно поэтому был непоколебим. Он защищал их обоих. От провала, от стыда, от конца. В пути их молчание разбавлял лишь гул мотора и шипение кондиционера, Шеннон смотрел на дорогу, но видел не ночной Лос-Анджелес, а внутреннюю киноленту воспоминаний, которую тот поцелуй в спину запустил снова. Он всегда возвращался к этому вопросу: как он дошел до этого? Как умудрился дать Джареду эту надежду, эту трещину, в которую тот постоянно пытался бить. Это не было одним моментом. Это была медленная эрозия, тысяча мелких компромиссов, сделанных из самой что ни на есть разрушительной и слепой любви. Он вспомнил их детство. Худого, большеглазого мальчика, который смотрел на него, старшего брата, как на бога. Который шел за ним по пятам, повторял каждое слово, искал его защиты в каждой школьной потасовке. Шеннон был тем, кто лечил его раны, и метафорические, и самые настоящие. Он был щитом. И где-то в этой роли защитника и родилась эта ядовитая жалость, это разрешение на большее. Первый раз это проявилось, наверное, лет в четырнадцать Джареда. У того был жестокий приступ какой-то подростковой тоски, экзистенциального кризиса, усугубленного первой порцией непонятой гениальности. Он плакал в своей комнате, и Шеннон пришел его утешать. Сел на кровать, обнял за плечи. И Джаред не просто прижался к нему, а повернулся и приник губами к его шее, там, где бился пульс. Это не был поцелуй влюбленного, скорей жест отчаянной потребности в утешении, в подтверждении, что он не один. Шеннон мог оттолкнуть. Резко и четко обозначить границы. Но он почувствовал, как брат дрожит у него на плече, и… разрешил. Просто сидел, гладил его по спине и позволял ему так искать спасения. Он пожалел его. И этим заложил мину. Потом такие моменты повторялись. Всегда на волне какого-то отчаяния Джареда, его творческих срывов, неудач, ночных кошмаров. Шеннон входил в роль утешителя, и Джаред начинал питаться этим, требуя все больше. Объятие затягивалось на секунду дольше обычного. Прикосновение к руке становилось не братским, а каким-то оценивающим, задерживающимся. Взгляд — слишком долгим. И Шеннон все это позволял. Потому что видел, что это работает. Что это как-то стабилизирует Джареда, дает ему точку опоры. Он думал: Пусть лучше я, чем наркотики, чем полное саморазрушение. Он стал для брата живым транквилизатором, единственным, кто мог снять это огромное напряжение. И он, как идиот, считал это своей святой братской обязанностью. Он сам дал Джареду понять, что его любовь безгранична. Что ее хватит на все. И Джаред, с его черно-белым, всепоглощающим восприятием мира, понял это буквально. Взял и включил в эту любовь все, в том числе и плотское влечение. А Шеннон не останавливал. Он отшучивался. Делал вид, что не замечает. Иногда, в особенно трудные времена, позволял прижаться к себе на диване до утра, чувствуя, как брат неровно дышит ему в затылок, цепляясь за его майку. Он думал, что контролирует ситуацию. Что это просто такая странная, но прочная связь между ними. Что он, сильный и здравомыслящий, может дозировать эти проявления «чего-то большего», не переходя роковую черту. Он был слепым дураком. Он не понимал, что каждая такая уступка, каждая минута, когда он не говорил жесткого и четкого «нет», для Джареда была молчаливым «да». Он не понимал, что его жалость и его желание оградить брата от боли сейчас, обернутся гораздо большей болью потом. И вот теперь он пожинал плоды. Он сам создал этого голодного демона, этого вечно жаждущего, талантливого и безумно несчастного человека, который смотрел на него как на единственный источник жизни. И он не мог его просто уничтожить. Он мог только отталкивать, пытаясь втолковать ему то, что сам же годами опровергал своим поведением: что это — неправильно, аморально, что так нельзя, что они только братья. Машина плавно остановилась у их дома. Тишина в салоне стала оглушительной. — Приехали, — глухо сказал Шеннон, заглушая двигатель. Он не смотрел на Джареда. Он боялся увидеть в его глазах ту самую рану, которую сам и нанес, годами неправильной, слепой любви. Он боялся увидеть в нем того самого испуганного мальчика, ради которого он когда-то стер все границы и запустил этот бесконечный, мучительный танец.

***

Утро было посвящено интервью. Журнал Rolling Stone. Важно для альбома. Они сидели рядом на диване в гостиной, а журналистка, улыбчивая и острая на язык, задавала вопросы о новом материале, о влиянии «Далласа», о динамике их творческого тандема. Шеннон был собран, как пружина. Он говорил четко, с легкой, братской улыбкой, временами подкалывая Джареда за его перфекционизм в студии. Все было идеально, профессионально. Команда. Но Джаред был нестабилен. После вчерашнего он был похож на оголенный нерв. Его ответы были чуть более витиеватыми, чуть более самоуглубленными, чем обычно. И его тело, его длинные, изящные руки и ноги, жили своей собственной жизнью, помимо воли. Он говорил о какой-то сложной гармонии, и его пальцы, описывая что-то в воздухе, вдруг опустились и легли на запястье Шеннона. Легко, почти невесомо, будто поправляя несуществующий браслет. Шеннон не дрогнул, продолжая говорить, но внутри все сжалось. Прикосновение длилось секунду, две. Оно было обжигающе теплым и до неприличия интимным здесь, под объективами камер и внимательным взглядом журналистки. Шеннон аккуратно, под предлогом поправить ворот майки, отвел руку. Его улыбка не дрогнула. Через десять минут, когда Джаред увлекся рассказом о тексте новой песни, его колено неосознанно коснулось колена Шеннона. Не просто случайно задело, а намеренно прижалось, ища точку опоры, контакта. Шеннон почувствовал, как по его спине пробежали мурашки — не от удовольствия, а от чистой паники. Он видел, как взгляд журналистки на секунду скользнул вниз, к их ногам, и вернулся обратно, став чуть более заинтересованным. Он не отодвинулся резко, а просто, как бы невзначай, перекрестил ноги, отстраняясь, разрывая этот контакт. Его сердце билось где-то в горле, тяжело и глухо. Интервью, наконец, закончилось. Они улыбнулись, поблагодарили, проводили съемочную группу до двери. Шеннон не повернулся сразу. Он стоял, глядя на закрытую дверь, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя раздражение и ту самую, знакомую до тошноты усталость. — Получилось живо, я думаю, — проговорил за его спиной Джаред. В его голосе слышалась легкая, нервная дрожь, будто он все еще был в образе обаятельного и эксцентричного артиста. Шеннон медленно развернулся. Его лицо было каменным. — Что, черт возьми, с тобой сегодня было? — его голос прозвучал тихо, но в тишине дома казалось, что он кричит. Джаред замер, улыбка сползла с его лица. Он выглядел пойманным за руку ребенком. — Что ты имеешь в виду? — Не притворяйся идиотом, Джей. Ты знаешь, о чем я. Ты сегодня висел на мне, как пиявка. Ты чуть ли не на мои колени пытался залезть перед камерой. — Я не… Я просто был увлечен разговором, — Джаред попытался сделать лицо невинным, но его глаза выдавали панику. — Я всегда так делаю, когда говорю о чем-то важном. — Со мной — нет! — Шеннон резко провел рукой по волосам. — Со всеми остальными — делай что хочешь. Обнимайся, целуйся, садись им на голову, залезай в трусы, мне плевать. Но со мной — ты будешь держать себя в руках. Понял? Он подошел ближе, заставляя Джареда смотреть на себя. Он был ниже, но его ярость, холодная и сдержанная, делала его доминирующим. — Там была журналистка. С камерой. Ты хочешь, чтобы завтра по всему интернету пошли слухи? Чтобы нас склеили в сюрреалистический роман и размазали по всем таблоидам? Чтобы мама это увидела? Это то, чего ты хочешь? — Нет! Конечно нет! — в голосе Джареда прозвучала искренняя боль. — Я просто… я забываюсь. Ты просто есть. И мне нужно чувствовать, что ты рядом. — Я рядом! — Шеннон почти крикнул, но тут же понизил голос, снова взяв себя в руки, стиснув зубы. — Я твой брат. Я всегда буду рядом. Но это, — он ткнул пальцем в пространство между ними, — должно оставаться в этих рамках. Ты должен вести себя нормально. Хотя бы на людях. Хотя бы тогда, когда на нас смотрят. Это не просто твои чувства, это наша общая жизнь. Наша карьера. Ты должен это понимать. Джаред смотрел на него, и в его глазах было столько боли и недоумения, что Шеннону захотелось развернуться и уйти. Просто уйти и никогда не возвращаться к этому разговору. — «Нормально», — тихо, с горькой иронией повторил Джаред. — Хорошо, Шенн. Я постараюсь. Быть нормальным. Он не стал ничего больше говорить. Он просто развернулся и пошел наверх, в свою часть дома, его плечи были ссутулены, а походка выдавала полную опустошенность. Шеннон остался один в тихой гостиной. И снова именно он плохой. Он снова защищал их общее дело, их репутацию, их семью, но с каждым разом это давалось все тяжелее. И чувство вины за ту надежду, что он сам когда-то дал, разъедало его изнутри, словно кислота.