Там, где ты поëшь для меня

Прошло несколько дней. Тихих, неестественно спокойных. Дом, обычно наполненный музыкой, гулом голосов или хотя бы напряженной тишиной ожидания, теперь словно погрузился в вакуум. Джаред стал тенью. Он не напевал под нос новые мелодии, не раскидывал повсюду книги и одежду, не заводил пространных разговоров о смысле бытия в три часа ночи. Он был идеален. Вежлив, собран, немногословен. На репетициях он делал свои партии с холодной, выверенной точностью, без обычного эмоционального надрыва. За столом он молча ел свои салаты, не комментируя содержимое тарелок Шеннона. Он отвечал на вопросы, но не развивал тем. Он стал самым удобным, самым беспроблемным соседом и партнером на свете. И это сводило Шеннона с ума. Эта тишина была громче любого крика. Эта покорность — страшнее любой истерики. Он ловил на себе взгляд Джареда, но тот сразу же отводил глаза, словно боясь нарушить какое-то правило. В его глазах не было ни вызова, ни мольбы, ни той нестерпимой любви. Только пустота и усталое ожидание очередной команды. Шеннон варил кофе, и звук кипятка, льющегося в чашку, казался оглушительным в этой гробовой тишине. Он не выдержал. — С тобой все в порядке? — спросил он, оборачиваясь к Джареду, который сидел на террасе с блокнотом на коленях и просто смотрел в сад, не делая пометок. Джаред вздрогнул, словно его поймали на чем-то предосудительном. Он медленно повернул голову. — Да. Все хорошо. — Не похоже, — отрезал Шеннон, выходя к нему с кружкой в руке. Он прислонился к косяку двери, чувствуя себя не в своей тарелке. Он был тем, кто требовал нормальности, и теперь получил ее — и не знал, что с этим делать. Джаред опустил взгляд в блокнот, провел пальцем по чистой странице. — Я просто стараюсь не делать тебе хуже. Не создавать проблем. — Молчание — это тоже проблема, Джей, — грубо сказал Шеннон. Ему было неприятно звучать так резко, но другого выхода не было. Эта тишина давила на него сильнее, чем любые слова. Джаред наконец поднял на него глаза. В них не было прежнего огня, только глубокая, бездонная усталость. — Хорошо. Тогда скажи мне, что делать. — Что? — Скажи мне, что делать, Шенн. Каким я должен быть, чтобы тебе было комфортно? — его голос был ровным, почти бесстрастным, но в этой бесстрастности сквозила такая безысходность, что у Шеннона похолодело внутри. — Ты сказал — вести себя нормально. Я стараюсь. Но я вижу, что тебе и это не нравится. Тебе не нравится, когда я пытаюсь к тебе прикоснуться. Тебе не нравится, когда я говорю о своих чувствах. Тебе не нравится, когда я молчу. Так что же ты от меня хочешь? Каким я должен быть, чтобы ты перестал смотреть на меня с этой… усталой жалостью? Он не обвинял. Он спрашивал. Искренне, по-детски беспомощно. Как будто Шеннон держал в руках инструкцию по эксплуатации Джареда Лето, единственный экземпляр, и отказывался ему ее показывать. Шеннон замер. Кружка в его руке вдруг показалась невыносимо тяжелой. Он хотел, чтобы все было как раньше. До того, как все стало так сложно. Но «как раньше» уже не существовало. Оно было навсегда отравлено тем, что проросло между ними. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, — наконец выдохнул Шеннон, и это прозвучало банально и глупо. — Самостоятельно. Без того, чтобы вцепляться в меня, как в единственную спасительную соломинку. — Я не могу, — простo сказал Джаред. — Это все равно что попросить рыбу дышать воздухом. Я не знаю, как это. Вся моя вселенная выстроена вокруг тебя. С самого детства. Ты не соломинка, Шенн. Ты — весь океан. И я просто не умею плавать где-то еще. Он снова посмотрел в свой пустой блокнот. — Так что, просто скажи мне. Какую роль мне играть? Я хороший актер. Я сыграю любого, кого ты захочешь. Холодного и отстраненного брата? Делового партнера? Веселого, беззаботного друга, который тебя ни к чему не обязывает? Просто скажи. И я буду этим. Только скажи, что сделает тебя счастливым. Шеннон понял, что совершил ошибку. Он требовал от Джареда быть «нормальным», а тот понял это как приказ — уничтожить себя, свою суть, и стать пустой оболочкой, удобной для него, Шеннона. И самое ужасное было то, что глядя на этого сломленного, готового на все человека, который спрашивал, в кого ему нужно перевоплотиться, чтобы заслужить его любовь, Шеннон впервые не почувствовал страха или раздражения. Он почувствовал что-то другое. Что-то огромное и пугающее, от чего кровь ударила в виски, а в груди стало тесно и горячо. Он не нашел что ответить. Он просто стоял, сжимая кружку с остывающим кофе, и смотрел на брата, который добровольно соглашался на самоуничтожение ради его спокойствия. И понимал, что никакие роли это уже не исправят. Проблема была не в Джареде. Проблема была в нем. Молчание повисло между ними, тяжелое и густое, как смог. Слова Джареда о вселенной и океане все еще вибрировали в воздухе, обнажив всю глубину его зависимости. Шеннон чувствовал, как почва уходит из-под ног. Он поставил кружку на стол, звук показался неестественно громким. — Может быть… — его голос прозвучал хрипло, и он прочистил горло. — Может быть, тебе будет легче, если я съеду. Он не смотрел на Джареда, а уставился куда-то в пространство за его плечом. — Я могу снять квартиру в городе. Мы будем видеться только на репетициях, на съемках, по работе. Только по делу. — Он говорил медленно, обдумывая каждое слово, чувствуя, как эта идея, рожденная от отчаяния, обрастает жутковатой логикой. — Я понимаю, что это не решение. Но… возможно, так тебе станет хоть немного легче. Не будет этого… постоянного давления от меня. Он рискнул взглянуть на брата. Тот сидел абсолютно неподвижно, будто высеченный из мрамора. Даже дыхание его, казалось, остановилось. Только глаза, эти бездонные голубые глаза, постепенно наполнялись таким ужасом, таким немым, абсолютным страхом, что Шеннону стало физически плохо. — Ты… хочешь уйти? — прошептал Джаред. В его голосе не было обиды или гнева. Был лишь леденящий душу ужас перед неминуемой катастрофой. — Из нашего дома? — Не хочу, — быстро, почти резко сказал Шеннон. — Я предлагаю. Потому что я не знаю, что еще сделать. Я вижу, как ты страдаешь здесь, рядом со мной. И я становлюсь причиной этого. Каждый день. — Если ты уйдешь, здесь не останется ничего. Совсем ничего. Мне не станет легче, — голос Джареда сорвался. Он встал, и блокнот с глухим стуком упал на пол, его лицо искажала не боль, а настоящая паника. — Ты думаешь, расстояние поможет? Оно убьет меня. Я буду видеть тебя пару часов на репетиции и буду сходить с ума от того, что не могу прикоснуться к тебе, не могу убедиться, что ты настоящий. Что ты не исчез. Я буду звонить тебе по двадцать раз на дню без причины. Я буду дежурить под твоей новой дверью. Я сойду с ума по-настоящему, а не так, как сейчас. Пожалуйста, — его голос дрогнул, впервые за все эти дни в нем прозвучала мольба, — не уходи. Не оставляй меня здесь одного. Шеннон смотрел на него и видел того самого испуганного мальчика из детства. Только теперь темнота была внутри него. Он понял всю чудовищную глупость своего предложения. Это был бы побег, который привел бы к еще большей катастрофе. Он молча поднял блокнот, положил его на стол. Битва была проиграна. Он не мог уйти, никогда не мог уйти. И тогда Джаред задал вопрос. Тихий, но начисто лишенный прежней робости или отчаяния. Взрослый вопрос. — Чего ты боишься, Шенн? Шеннон поднял на него взгляд. — Я уже говорил. — Нет. Ты говорил о моем страхе. О том, что мне надоест. О том, что ты станешь мне неинтересен. Но это же мой потенциальный поступок. А чего боишься ты? Лично ты. Почему ты просто не хочешь… попробовать? Вопрос повис в воздухе, острый и неумолимый. Шеннон попытался найти привычную уловку, укрыться за стеной рациональных доводов, но они рассыпались в прах. — Всего, — тихо ответил он. Это был единственный честный ответ. — Я боюсь, что мы разрушим то, что есть. Нашу семью. Нашу группу. Все то, что мы строили с детства. Я боюсь, что мама не поймет и не примет этого. Я боюсь, что не смогу быть для тебя тем, кем ты меня хочешь видеть. Я боюсь не оправдать твоих ожиданий и сделать тебе еще больнее. Я боюсь этой… аномалии, которая сожрет нас обоих и не оставит камня на камне. Он говорил, и каждый страх был тяжелым, реальным камнем, пригвождающим его к земле здравого смысла. Джаред слушал, не перебивая. И когда Шеннон замолчал, исчерпав себя, он сделал шаг вперед. Осторожный, но решительный. — Боже мой, Шенн, — прошептал он. — Ты действительно так думаешь? Все эти годы… ты думал, что моя любовь к тебе зависит от того, соответствуешь ли ты какому-то… придуманному мной идеалу? Шеннон молчал. Его молчание было ответом. — Я люблю тебя не за то, что ты совершенен, — сказал Джаред тихо, но очень чётко. — Я люблю тебя за то, что ты — ты. За твои сильные руки, которые колотят по барабанам. За твой хриплый голос утром. За то, как ты ворчишь, когда я забываю убрать за собой чашку. За твой цинизм, которым ты прикрываешься. За твою доброту, которую ты никогда не афишируешь. Я люблю каждую твою слабость, каждый изъян, каждую трещину. Потому что они — часть тебя. А ты… — его голос дрогнул, — …ты вся моя жизнь. С самого детства. Не идеал. Не бог. Просто мой Шенн. И другого мне не нужно. Никогда не было нужно. Он замолчал, дав словам просочиться внутрь, разбить годами выстроенную стену. — А еще я боюсь никогда не узнать, каково это — быть с тобой по-настоящему. И умереть с этой мыслью. Он медленно, давая Шеннону время отшатнуться, поднял руку и коснулся его щеки. Шеннон не отстранился. Он замер, чувствуя, как по его коже пробежали мурашки. Это прикосновение не было страстным. Оно было вопрошающим. И бесконечно печальным. — Один шанс, — прошептал Джаред. — Если я окажусь прав, и ничего не рухнет… мы получим все. Если нет… — он глубоко вздохнул, — тогда я отпущу. Я дам тебе уйти. И больше никогда не попрошу ни о чем. Один шанс, Шенн. Ради всего, что мы прошли. Шеннон смотрел в его глаза, полные такой веры в него, такой надежды, что ему стало физически больно. Он видел перед собой не объект болезненной страсти, а своего брата. Того, кого он кормил с ложечки, кого защищал от школьных задир, с кем делил одну кровать в старом доме, когда мама работала на трех работах. Он видел всю их общую жизнь. И он видел, что она заканчивается здесь, на этом кризисе. Он боялся. Он боялся ужасно. Но больше всего он боялся увидеть этот свет в глазах Джареда окончательно погасшим по своей вине. Это была не страсть. Он просто сдался перед неизбежным, перед силой чувства, которое оказалось сильнее всех его доводов. Жест отчаяния, последняя попытка достучаться и… возможно, исцелить. Рискнуть всем, чтобы возможно все спасти. Он не сказал «да». Он не сказал ничего. Шеннон просто кивнул. Один раз, коротко и почти незаметно. — Я не могу ничего обещать, — его голос был чужим, пресным. — Я не знаю, что из этого выйдет. И я все так же боюсь. Но… я согласен попробовать. Перестать отталкивать. Посмотреть, что будет. Он видел, как в глазах Джареда вспыхнул не просто свет, а целая сверхновая. Как все его существо, еще секунду назад напряженное и готовое к удару, вдруг обмякло от невыразимого облегчения. — Этого достаточно, — прошептал Джаред, и его голос сорвался на полуслове. — Это больше, чем я когда-либо имел. Спасибо. И тогда он сделал то, чего не делал, наверное, с самого детства — просто шагнул вперед и осторожно, почти несмело, обвил руками его плечи, положив голову ему на плечо. Это было объятие брата. Простое, человеческое, нужное. Шеннон замер на мгновение, его тело инстинктивно напряглось, привыкшее к обороне. А затем он медленно, будто преодолевая величайшее сопротивление, поднял руку и похлопал Джареда по спине. Нежно, по-братски. — Ладно, — хрипло сказал он. — Ладно, Джей. Он не чувствовал счастья. Лишь сокрушительную тяжесть ответственности, страх перед будущим и крошечный, едва теплящийся огонек чего-то, что могло быть… надеждой. Или самым большим заблуждением в его жизни. Но Джаред держался за него, как за якорь, и его дрожь понемногу утихала. Для него этого жеста, этой уступки было больше, чем всей вселенной. Этого было достаточно, чтобы дышать дальше.

***

Репетиционная база гудела, как улей. Техники таскали кабели, Томо настраивал свой бас, что-то ворча под нос. Воздух пах пылью, потом и металлом — знакомый, почти что домашний запах. Шеннон уже был там, отбивал новый ритм на тренировочном пэде, полностью погружённый в себя. Его тело работало на автомате, мышцы запоминали рисунок, а мозг был свободен. Свободен думать о том вечере. О голове брата на своем плече. О том, как он не оттолкнул. Дверь скрипнула. Шеннон не обернулся, но его ритм чуть сбился. Он знал, кто это. Всегда узнавал его присутствие за спиной даже в самой гуще толпы. — Привет, ребята, — прозвучал голос Джареда. Он звучал… легче. Выше. Без привычной напряжённой нотки. — Джаред! Опаздываешь на три минуты, — прокричал Томо, не отрываясь от баса. — Настраивайся быстрее, у меня потом дела. — Виноват, виноват, — Джаред почти пропел, и Шеннон услышал, как он ставит на стойку кейс с гитарой. Шеннон закончил упражнение и, наконец, обернулся. Брат возился с гитарой, настраивая её, и на его лице играла лёгкая, почти беззаботная улыбка. Он выглядел так, будто с него сняли тяжёлый рюкзак, который он таскал годами. Их взгляды встретились. Всего на секунду. Джаред не опустил глаза. Он улыбнулся — коротко, по-братски, но в уголках его глаз собрались лучики, которые Шеннон не видел целую вечность. Шеннон кивнул в ответ, сухо, по-деловому, и снова уткнулся в свои барабаны, чувствуя, как по его шее разливается предательское тепло. Они начали играть. Новую вещь, жёсткую, с нервным, рвущимся гитарным риффом и сложным, почти джазовым барабанным рисунком. Обычно на первых прогонах Джаред нервничал, сбивался, злился на себя. Сегодня он играл с какой-то новой, хищной уверенностью. Его голос, всегда эмоциональный, звучал сегодня чище, сильнее, без привычной надрывной хрипотцы. И он… двигался. Не просто покачивался в такт, а жил в музыке, отдаваясь ей всем телом. И его взгляд постоянно возвращался к Шеннону. Не умоляющий, не испуганный. А… поддерживающий. Ищущий одобрения, да, но не как подачку, а как соучастие. Шеннон ловил эти взгляды и… кивал. Коротко, едва заметно. И видел, как от этого зажигается очередная искра в глазах Джареда. Это был опасный танец. Они были в своей стихии, в шуме, который заглушал всё остальное, и в этой бурлящей энергии их странная, только что рождённая хрупкая связь чувствовалась… естественной. Они закончили песню на мощном аккорде. В студии повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием. — Вот чёрт, Джаред, — выдохнул Томо, вытирая пот со лба. — Ты сегодня в ударе. Что, влюбился что ли? Шеннон замер, уставившись в тарелки своего хай-хэта. Он чувствовал, как по спине пробежал холодок. Брат рассмеялся — лёгким, естественным смехом, который редко можно было от него услышать. — Просто хороший день, Томо. Хорошая музыка. — Он повернулся к Шеннону. — Барабаны — огонь, Шенн. Точно в яблочко. Шеннон лишь кивнул, делая вид, что проверяет натяжение малого барабана. Он чувствовал на себе взгляд Томо — любопытный, оценивающий. Томо знал их вдоль и поперёк. Он видел все их ссоры, все напряжение. И он, конечно, заметил… это. Новую динамику. — Ладно, гений, — буркнул Томо, ломая момент. — Давайте ещё раз, с середины. Мне не нравится моя партия в бридже. Репетиция продолжилась. Шеннон старался уйти в работу, в ритм, но все его внимание было приковано к Джареду. К тому, как тот теперь подходил к нему во время пауз, не робко прижимаясь, а просто чтобы попить воды из бутылки, стоявшей у барабанной установки. К тому, как их пальцы случайно касались, когда Джаред протягивал ему полотенце. Шеннон не отдергивал руку. Он просто делал вид, что не замечает. Но замечал. Каждый раз. И каждый раз это был маленький удар тока. Они закончили, все мокрые и довольные. Томо первым начал собираться. — Всё, я сваливаю, у меня свидание. Вы молодцы сегодня. Не деритесь без меня. Он хлопнул Джареда по плечу, кивнул Шеннону и вышел, оставив их одних во внезапно тихой студии. Тишина стала другой. Более интимной. Наполненной несыгранной музыкой и невысказанными словами. Джаред упаковывал свою гитару, стараясь не смотреть на Шеннона. — Правда было здорово, — проговорил он, наконец, нарушив тишину. — Я чувствовал… по-другому. — Да, — коротко согласился Шеннон, проверяя стойку. — Плотно сыграли. Он чувствовал, как приближается момент. Момент, когда они останутся одни, без прикрытия музыки и посторонних глаз. Момент, когда им придётся решить — продолжать этот странный танец или сделать шаг назад. Джаред закрыл кейс и повернулся к нему. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и снова выглядел немного неуверенным, немного тем мальчиком, который искал одобрения. — Может… поужинаем где-нибудь? — выпалил он. — Не дома. В городе. Как… раньше. Шеннон посмотрел на него. Он видел надежду в его глазах. И страх. Страх быть отвергнутым. И он понял, что его ответ сейчас определит всё. Они могли вернуться домой, к их привычным ролям, к безопасному расстоянию. Или они могли вынести это… что бы это ни было… на люди. Он взвешивал риски. Взгляды. Шепотки за спиной. Вечные вопросы прессы. Возможность того, что кто-то увидит, поймёт, сфотографирует. А потом он посмотрел на Джареда. На его всё ещё влажные от пота виски, на его искренние, широко открытые глаза. И все риски вдруг показались мелкими и незначительными по сравнению с тем, чтобы снова увидеть в этих глазах разочарование. — Ладно, — сказал он, и его голос прозвучал немного сипло. — Только не в это твоё веганское место с пророщенной пшеницей. Мне нужен нормальный стейк. Лицо Джареда озарилось такой ослепительной радостью, что у Шеннона на мгновение перехватило дыхание. — Конечно! — он почти подпрыгнул. — Куда хочешь. Я… я быстро переоденусь! Он схватил свой кейс и почти выбежал из студии, оставив Шеннона одного. Шеннон медленно выдохнул. Он подошёл к своему телефону, валявшемуся на диване. На экране было несколько уведомлений. От менеджера. От продюсера. От одной из его мимолётных подруг. Он провёл по экрану пальцем, очищая его. Мир снаружи продолжал существовать. Со своими правилами, своими ожиданиями. Он положил телефон в карман и вышел из студии.