Там, где ты поëшь для меня

Вечерний успех гудел в крови, как отзвук басов после концерта. Премия, номинации, награда, вспышки камер, восторг толпы — все это создавало плотный, опьяняющий коктейль, в котором тонула привычная осторожность Шеннона. Он выпил несколько бокалов шампанского, но не для того, чтобы напиться. Скорее, чтобы продлить это состояние легкой, эйфорической невесомости, где страхи казались призрачными, а желания — кристально ясными. Джаред парил рядом, сияющий, как всегда в центре внимания, но его взгляд, этот новый, спокойный и уверенный взгляд, постоянно возвращался к Шеннону. И сегодня Шеннон не отворачивался. Он позволил себе смотреть. Желать. Дома грохот вечера сменился оглушительным, интимным молчанием. Они сбросили пиджаки, ослабили галстуки. Джаред стоял у кухонного острова, опираясь на него руками, его шея была бледной и длинной в мягком свете от боковых ламп. Шеннон смотрел на него и чувствовал, как последние остатки внутреннего сопротивления тают, смытые волной простой, животной правды. Он подошел близко. Вплотную. Вдохнул его запах — дорогой парфюм, смешанный с потом и сладковатым дымом со сцены. — Пойдем, — сказал он, и его голос прозвучал низко и незнакомо. Он не пошел в свою спальню. Он повел Джареда в его. На территорию его творческого хаоса — разбросанные книги, гитары, наброски на столе. Воздух здесь пах им — кожей, чаем, его шампунем. Шеннон обернулся, закрыв дверь. Джаред стоял рядом, смотря на него широко раскрытыми глазами, в которых читалась готовая сорваться надежда. Шеннон прижал его к двери, не дав заговорить, не дав усомниться. Его руки уперлись в дверь по бокам от его головы, и он прижался всем телом, чувствуя, как худой, мускулистый торс вздрагивает под его весом. Первый поцелуй был не вопросом, а утверждением. Глубоким, влажным, лишенным всякой нежности, кроме той, что кроется в самом факте разрешения. Он чувствовал, как губы Джареда под ним мгновенно откликаются, как его тело прогибается навстречу с тихим стоном, полным многолетней тоски. Его собственные руки опустились на бедра Шеннона, вцепившись в ткань его брюк. Шеннон оторвался, и его губы переместились на его шею. Он прикусывал и лизал соленую кожу, чувствуя под ней бешеный пульс. Его руки стягивали с него сложную дизайнерскую рубашку, не обращая внимания на пуговицы, рвущие ткань. Ему было плевать. Ему нужно было добраться до кожи. До него. Джаред откинул голову, предоставляя ему полный доступ, его дыхание стало прерывистым, хриплым. — Шенн… — это было не остановкой, а мольбой, подтверждением. — Молчи, — прошептал Шеннон ему в ухо, и его голос был хриплым от желания. — Просто чувствуй. Он сбросил с него все, откидывая одежду в сторону. Его собственные вещи следовали за ними. Он вел его к кровати, и Джаред отступал, позволяя, его глаза не отрывались от лица Шеннона, полные благоговейного ужаса и абсолютной капитуляции. На кровати Шеннон навис над ним, на мгновение застыв, чтобы просто посмотреть. При свете луны, падающем из окна, Джаред казался хрупким и невероятно сильным одновременно. Сначала он просто прикоснулся губами к внутренней поверхности бедра, кожа здесь была нежной, почти прозрачной, с легким золотистым пушком, потом провел рукой по его животу, чувствуя, как мышцы подрагивают под его прикосновением. И наконец обхватил губами головку его члена. Она была горячей, бархатистой, соленой от влаги. Он осторожно взял его глубже, вспоминая, как делали ему и что именно ему нравилось, чувствуя, как напрягаются мышцы живота под ним, как слышен резкий вдох. Вкус был новым и до боли знакомым. Солоноватый, живой, исключительно мужской. Джаред застонал, его бедра дернулись, руки вцепились в простыни. Он бормотал что-то бессвязное, молитвы, проклятия, его имя. Шеннон чувствовал его трепет на своем языке, его сдавленные рыки, и это разжигало его еще сильнее. Он делал это медленно, тщательно, исследуя каждую реакцию, как карту новой, запретной территории, которая теперь принадлежала ему. — О, Господи… Шенн… — имя сорвалось хриплым, сдавленным стоном. Руки Джареда вцепились в простыни. Шеннон чувствовал, как член пульсирует у него во рту, как приближается оргазм. И в самый последний момент, когда бедра Джареда начали судорожно подрагивать, он отпустил его, оставив мокрым и трепещущим на холодном воздухе. Джаред ахнул, его глаза, полные влажной мольбы, встретились со взглядом Шеннона. — Не сейчас, — тихо сказал Шеннон. — Я не закончил. Он потянулся и взял с ближайшей тумбочки крем для рук — несколько таких тюбиков лежало среди бумаг, привычная деталь быта Джареда, — и выдавил себе на пальцы. Он видел, как глаза Джареда следят за его движением, как в них вспыхивает последняя тень страха, тут же затмеваемая жадным ожиданием. Опыта с мужчинами у Шеннона не было, но основное он и так знал — не торопиться, много смазки и стараться отвлекать. Но сейчас это был не просто секс. Это был брат. Его брат. — Расслабься, — сказал Шеннон, и его голос прозвучал мягче. Он наклонился, чтобы поцеловать его, пока его пальцы искали и нашли нужное место. Он ввел один палец, чувствуя, как-то узкое, тугое мышечное кольцо сжимается, а затем, с подавленным стоном, начинает поддаваться. Теснота была абсолютной, обжигающе горячей, влажной. Джаред резко выдохнул, его живот втянулся. — Больно? — прошептал Шеннон. — Нет… Тяжело… Непривычно, — сквозь зубы выдавил Джаред. Шеннон дал ему время, затем начал медленно двигать пальцем — неглубоко, всего на пару сантиметров. Он чувствовал внутреннюю текстуру — гладкие, горячие стенки, податливые, но упругие. Добавил смазки и осторожно ввел второй палец рядом с первым. На этот раз Джаред вскрикнул — коротко, резко. — Слишком? — Да… нет… не останавливайся. Шеннон продолжал, растягивая отверстие осторожными круговыми движениями. Он искал. И нашел. Тело Джареда вздрогнуло, как от разряда. Из его горла вырвался сдавленный, хриплый звук, не похожий ни на что из слышанного Шенноном ранее. Его член, который немного ослаб, резко напрягся. — Тут, угадал? — Шеннон мягко поцеловал его колено, продолжая осторожно шевелить пальцами. — Что… что это?! — Джаред выпалил, глаза широко распахнулись от шока и непонятного предчувствия. — Боже… — Да, оно самое, — глухо сказал Шеннон, снова надавив, на этот раз сделав легкое массирующее движение. — Дай себе прочувствовать. Он наблюдал, как гримаса боли и дискомфорта на лице Джареда начала расплываться, сменяясь выражением глубочайшего изумления, а затем — прорывающегося, почти болезненного удовольствия. Шеннон продолжил массировать простату, методично, добавляя больше смазки. Внутренние мышцы вокруг его пальцев стали более податливыми, влажными, они начали ритмично пульсировать. Тело Джареда постепенно открывалось, бедра начали совершать мелкие, непроизвольные круговые движения. Стоны стали низкими, горловыми, прерывистыми. — Теперь, — выдохнул Джаред, его голос был сорванным, хриплым. — Пожалуйста, Шенн, сейчас… давай же… Шеннон, сам уже на грани, нанес густой слой крема на свой член, и встав на колени между его раздвинутых ног, приподнял его бедра, подложив под них подушку. Он хотел сохранить зрительный контакт. — Смотри на меня, — приказал он, и его голос прозвучал хрипло, непривычно. Джаред с видимым трудом открыл глаза и их взгляды сцепились. Шеннон направил себя и начал входить. Очень медленно. Дюйм за дюймом, преодолевая невероятное сопротивление. Он видел, как глаза Джареда расширяются от боли, как его губы сжимаются в белую полоску. Он замер, полностью погрузившись, давая ему привыкнуть. Потом наклонился и поцеловал его, глубоко и нежно, отвлекая от жжения и давления. — Дыши со мной, — прошептал Шеннон ему в губы. — Вот так. Он был внутри него. До предела. Это осознание физически ударило его в солнечное сплетение. И он начал двигаться. Сначала лишь легкие покачивания бедрами, позволяя внутренним мышцам привыкнуть к трению, к движению. Каждый толчок встречал сопротивление, затем — податливость. Он установил медленный, но глубокий ритм. Постепенно тело под ним начало меняться. Мышцы живота расслабились, ноги обвились вокруг его поясницы, пятки впились в его ягодицы, помогая движению. Стоны Джареда потеряли оттенок боли, стали требующими, жадными. Он начал активно двигать бедрами навстречу, поднимая их, принимая его глубже. — Да… вот так… Боже, вот так… — бормотал Джаред, его слова теряли смысл, превращаясь в поток нежности и проклятий. — Еще, Шенн, глубже, пожалуйста… Это «пожалуйста», полное абсолютной покоронсти, сломало последние преграды в Шенноне. Он потерял контроль. Его толчки стали резкими, яростными, глубокими. Он изменил угол, приподняв бедра Джареда еще выше, и начал входить под другим наклоном, теперь при каждом движении жестко проходя по простате. Джаред протяжно, срывающимся голосом застонал, его тело выгнулось в неестественной дуге, шея напряглась, сухожилия выступили, как струны. Время исчезло. Существовали только жар, обжигающая теснота, стоны Джареда, сливающиеся с его собственным хриплым дыханием, и вид его — раскинутого, с растрепанными волосами, с глазами, полными слез и абсолютного безумия. Шеннон чувствовал, как волна собственного оргазма зарождается от основания позвоночника, неотвратимая, всесокрушающая. Он выпрямился на руках, чтобы видеть его лицо — искаженное экстазом, с открытым ртом, из которого вырывалось прерывистое, хриплое дыхание, с глазами, закатившимися под веки. Он схватил его член, который был твердым и влажным от собственных выделений и слюны, и начал яростно стимулировать его, синхронизируя движения руки с мощными толчками бедер. Через несколько секунд Джаред захрипел — протяжно, срывающимся голосом — и его тело содрогнулось в мощном оргазме, сперма разлилась между их животами. Это зрелище, эта полная потеря контроля вывели Шеннона за грань. Внутренние мышцы вокруг его члена судорожно, в такт пульсациям оргазма, сжались с невероятной силой, ослепительная волна выбросила Шеннона за край. Он вскрикнул, уткнувшись лицом в его шею, и кончил, его собственная сперма горячими, пульсирующими толчками выплеснулась глубоко внутрь. Он чувствовал, как она вытекает обратно по его члену, смешиваясь со смазкой. Он рухнул, стараясь перенести вес на руки, чтобы не раздавить его своей массой. Потом перекатился на бок, притянув Джареда к себе. Они лежали, и Шеннон чувствовал липкую влагу между их животами — сперму, смешанную с потом. Запах витал в воздухе тяжелый, приторный — сперма, пот, секс. Джаред лежал без движения, только его грудь судорожно вздымалась. Потом Шеннон почувствовал, как задрожали его плечи. Он приподнялся на локте. Джаред лежал, уставившись в потолок, и по его вискам, смешиваясь с потом, стекали беззвучные слезы. Его лицо было бледным, почти серым в полумраке. — Джей? — голос Шеннона прозвучал хрипло, чужим. — Ты… я сделал тебе больно? Джаред медленно, с трудом повернул голову. Его глаза были красными, опухшими, но в них не было упрека. Только глубочайшее, всепоглощающее потрясение. — Больно? — он прошептал, и его губы дрогнули. — Нет. Это… это было… я не знаю, что это было. Я не знал, что так… можно. Он снова зарылся лицом в его плечо, и его тело задрожало в немых, глубоких рыданиях. Его руки обвились вокруг Шеннона с такой силой, словно хотели вдавить его в себя, слить воедино. Шеннон обнял его, его ладонь скользила по потной, горячей спине, четко ощущая под кожей каждый позвонок, каждое ребро. Он чувствовал, как его собственная сперма продолжает медленно вытекать, смачивая их обоих. Он не испытывал отвращения. Лишь оглушительное чувство обладания и странной нежности. Он притянул его ближе, к самой своей груди, и прошептал ему в мокрые от слез и пота волосы, пахнущие теперь и им тоже: — Всё хорошо. Я здесь. Я никуда не денусь. Ты мой. И этого было достаточно. Дрожь в теле Джареда постепенно утихла, его дыхание стало глубже, ровнее. Он заснул, все еще крепко держась за Шеннона, как будто боялся, что тот исчезнет. Шеннон не спал. Он лежал и смотрел в темноту, чувствуя, как боль в его теле смешивается с незнакомым, всепоглощающим чувством покоя. Он больше не боялся. Он просто был. И тот, кто был причиной всех его страхов, спал у него на груди, наконец-то умиротворенный.

***

Утром Шеннон проснулся первым от того, что его рука онемела, будучи зажатой под телом Джареда. Он лежал на боку, прижавшись к его спине, и его утренняя эрекция уперлась в его ягодицы. В памяти всплыли обрывки вчерашнего — стоны, жар, полная потеря контроля. И… никакого стыда. Никакого ужаса. Лишь глухое, спокойное удовлетворение и легкая усталость в мышцах. Он почувствовал, как тело в его объятиях напряглось. Джаред не шевелился, но его дыхание изменилось, стало поверхностным, настороженным. Он ждал. Ждал отторжения, сожаления, холодности. Шеннон не стал ничего говорить. Он просто приподнялся на локте и посмотрел на него. Джаред лежал на спине, его глаза были широко открыты и полны привычного страха. Страха быть оттолкнутым теперь, когда он получил все. Шеннон наклонился и поцеловал его. Не страстно, а мягко, почти нежно. Его рука скользнула вниз, по его животу, к уже полустоящему члену. — Утро, — просто сказал он, его пальцы обхватили его, начав медленные, ленивые движения. На лице Джареда отразилось полное недоумение, а затем — медленно, как восход — облегчение и новая волна желания. Он не сказал ни слова. Просто потянулся к нему, и его губы нашли его губы, а его рука потянулась вниз, чтобы ответить ему тем же. На этот раз все было иначе. Медленнее, осознаннее, без той ярости первой ночи. Они исследовали друг друга при свете дня, без стыда, без спешки. И когда Шеннон снова вошел в него, это было не взятие, а соединение. Глубокое, полное, окончательное. Позже, лежа в спутанных простынях, Джаред спросил, уткнувшись лицом в его плечо: — Ты точно не сожалеешь? Шеннон повернулся к нему, его лицо было серьезным. — Я прожил столько лет в страхе перед этим. Думаю, с меня хватит. — Он провел рукой по его боку. — Я не сожалею. Я чувствую… что наконец-то дома. И впервые за всю свою жизнь он увидел, как глаза Джареда наполняются слезами не от боли, а от абсолютного, безоговорочного счастья. И понял, что никакие награды, никакие овации не стоили и секунды этого тихого утра.

***

Прошло несколько дней. Неловкости, которой так боялся Джаред, не случилось. Не было ни тяжелых разговоров, ни отстраненности, ни попыток Шеннона отгородиться. Вместо этого установилась новая, непривычная и оттого еще более ценная норма. Они просыпались вместе. Чаще в постели Джареда — она была больше, а матрас мягче. Шеннон, всегда ценивший свой уединенный сон, теперь обнаруживал, что просыпается от того, что Джаред прижимается к нему спиной, или что его собственная рука ищет тепло его тела даже во сне. Утро начиналось не с кофе, а с медленных, ленивых поцелуев, с исследования друг друга в скупом утреннем свете. Шеннон узнавал его тело так, как не знал раньше — каждую родинку, шрам от старой травмы на ребре, как он выгибает спину, когда Шеннон касается его определенным образом. Однажды утром Шеннон проснулся от того, что Джаред, уже бодрствующий, лежал на боку и просто смотрел на него. Его взгляд был серьезным, изучающим. — Что? — хрипло спросил Шеннон, его голос был сонным. — Ничего, — Джаред улыбнулся своей новой, спокойной улыбкой. — Просто смотрю. Боюсь, что ты исчезнешь. Шеннон фыркнул, переворачиваясь на спину и проводя рукой по лицу. — Я никуда не денусь. Слишком много усилий было потрачено, чтобы до этого дойти. — Именно это и пугает, — тихо признался Джаред. Его пальцы легли на грудь Шеннона, начали выводить невидимые узоры на коже. — Что ты передумаешь. Поймешь, что это была ошибка. Шеннон повернул голову, поймал его взгляд. В его глазах не было и тени сомнения. — Ошибка — это потратить полжизни, пытаясь игнорировать очевидное. А это, — он накрыл своей рукой его беспокойные пальцы, прижал их к своей груди, — это самое разумное, что я когда-либо делал. Он не был болтлив. Он никогда не был. Но эти немногие слова, сказанные утром, с постели, звучали для Джареда весомее любых поэм. Однажды вечером, во время просмотра фильма, Джаред лежал, развалившись на диване, его голова на коленях у Шеннона. Рука Шеннона автоматически перебирала его волосы. Фильм был скучным, и его внимание полностью сосредоточилось на тактильных ощущениях. На шелковистости волос под пальцами, на тепле его кожи сквозь тонкую ткань футболки, на доверчивой тяжести его тела. Он смотрел на него и думал, что странно — как можно знать человека всю жизнь и не знать его вот так. Не знать, как он тихо вздыхает, когда засыпает, как он морщит нос, когда пьет слишком горячий чай, как его дыхание сбивается, когда Шеннон проводит пальцами по внутренней стороне его бедра. Джаред открыл глаза, почувствовав его взгляд. — Что? — Ничего, — ответил Шеннон, продолжая перебирать его волосы. — Просто думаю. — О чем? — О том, что мы потеряли кучу времени. На лице Джареда мелькнула тень. — Не говори так. Мы пришли к этому именно тогда, когда должны были прийти. Раньше… мы бы не справились. Я бы не справился. Шеннон задумался. Возможно, он был прав. Раньше он бы испугался этой всепоглощающей потребности. Сбежал бы. Сломал бы его. А теперь… Теперь он был готов нести это. Потому что видел не только потребность, но и силу. Силу Джареда, который ждал. И его собственную силу, которая наконец-то созрела для ответа. Он наклонился и поцеловал его. Долго, нежно, глубоко. — Ладно, — сказал он, отрываясь. — Может, ты и прав. Он чувствовал, как под его губами губы Джареда растянулись в улыбке. — Я всегда прав. В вопросах чувств — особенно. Шеннон фыркнул, но не стал спорить. Он просто легче надавил на его плечо, заставляя того перевернуться на живот. — А теперь замолчи, — пробормотал он, начиная массировать его напряженные плечи и спину своими сильными, умелыми пальцами. — Ты весь зажат. Джаред с наслаждением застонал, утыкаясь лицом в подушку, и подчинился. Его тело обмякло под его руками, полностью отдаваясь его прикосновению. И в этой тишине, в этом простом акте заботы, было больше близости, чем в самом страстном сексе. Потому что это было обещание. Обещание остаться. Обещание быть рядом. Не только в порыве страсти, но и в тишине обычного вечера. Позже, когда они уже засыпали, прижавшись друг к другу в постели, Джаред прошептал в темноте: — Спасибо. — За что? — Шеннон уже почти спал. — За то, что не испугался. Шеннон не ответил. Он просто притянул его ближе, чувствуя, как его дыхание выравнивается в ритме с его собственным. Он не испугался. И это было самым большим чудом из всех.

***

Выходные у матери были давно запланированы. Старый дом с верандой, пахнущий яблочным пирогом и воспоминаниями. Они ехали на машине, и по дороге царило уютное молчание. Джаред, обычно такой беспокойный в длительных поездках, сидел расслабленно, уставившись в проплывающие за окном пейзажи. Его пальцы время от времени находили руку Шеннона и легонько сжимали ее — быстрый, тайный знак, прежде чем отпустить. Мама встретила их на крыльце, улыбаясь своей теплой, немного усталой улыбкой. Обняла обоих крепко, по-матерински, не делая различий. — Мои мальчики, — проговорила она, гладя Джареда по щеке. — Ты совсем исхудал, Джаред. Прямо кожа да кости. Джаред только улыбнулся и поцеловал ее в щеку. — Всё в порядке. Я в порядке. Это же было только для роли. Шеннон, ставя сумки на пол, фыркнул. Он поймал взгляд брата и позволил себе короткую, едва заметную усмешку. — Ты его ещё без бровей не видела, мам. Вот где был настоящий ужас. Похож был на встревоженного инопланетянина. Джаред закатил глаза, но в его взгляде не было обиды, лишь знакомое, братское раздражение. — Спасибо, Шенн, очень поддерживающе. Я там в агонии творчества пребывал, а он только про брови и мог думать. — Ну а что, — Шеннон пожал плечами, проходя в дом. — Зрелище было незабываемое. Я до сих пор вздрагиваю, как вспоминаю. Мама покачала головой, но улыбка стала шире. Для нее это был привычный звук — их легкое, братское пикирование. Ничего не изменилось. Все как всегда. Уикенд прошел в разговорах за чаем, прогулках по саду, просмотре старых альбомов. Они болтали с мамой о музыке, о ее саде, о соседях. Шеннон наблюдал. Наблюдал за Джаредом, за тем, как он ведет себя здесь, в лоне семьи, где все роли были давно распределены. И он видел разницу. Раньше Джаред был как натянутая струна и здесь. Он либо слишком громко смеялся, либо уходил в себя, либо с жадностью ловил каждое слово матери, как будто искал в ее одобрении то, что не мог получить от Шеннона. Сейчас он был… спокоен. Неподдельно. Он мог молчать, просто глядя в окно, и в его тишине не было драмы. Он мог обнять маму просто так, без надрыва, а потом так же легко отпустить, чтобы помочь Шеннону донести дрова для камина. Они спали в разных комнатах, как и положено братьям, приехавшим в гости к матери. Но однажды ночью Шеннон проснулся от того, что в его комнату тихо вошел Джаред. Он не сказал ни слова, просто скользнул под одеяло и прижался к нему спиной, ища тепла и безопасности. Шеннон обнял его, прижал к себе, и они так и заснули. Утром Джаред ушел так же тихо, до того, как проснулся бы весь дом. В последнее утро, когда они уже грузили вещи в машину, мама поймала Шеннона на кухне. Он мыл свою кружку из-под кофе. — Шеннон, подожди минутку, — сказала она, опираясь о столешницу. Ее лицо было серьезным. Шеннон обернулся, насторожившись. Старый страх — а вдруг она что-то заметила? — на мгновение сжал ему горло. — Что-то не так? — Нет, совсем наоборот, — она покачала головой, глядя куда-то мимо него, в сад, где Джаред что-то показывал на своем телефоне их старому псу. — Просто… С ним все в порядке? С Джаредом? Шеннон почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он сделал вид, что сосредоточен на кружке. — В смысле? Он же всегда такой. — Нет, — она покачала головой, и в ее голосе прозвучала материнская интуиция, которую не обманешь. — Раньше он был как… как оголенный провод. Все время искрил, жужжал, мог ударить током. А сейчас… — она взмахнула рукой, ища слова. — Он спокоен. Как озеро в безветренный день. Я не видела его таким с тех пор, как он был совсем мальчишкой. Она посмотрела прямо на Шеннона, и ее взгляд был острым, проницательным. — Что-то произошло? Он влюбился, наконец? Или нашел нового терапевта? Я просто хочу знать, что он счастлив. Шеннон откашлялся, почувствовав внезапный комок в горле. Он посмотрел в окно. Джаред присел на корточки перед собакой, гладя ее по голове, и что-то тихо рассказывая. Его профиль на фоне утреннего солнца был ясным и безмятежным. Шеннон повернулся к ней и смог улыбнуться, надеясь, что это выглядит убедительно. — С ним все в порядке. Я обещаю. Мама смотрела на него еще несколько секунд, а затем кивнула, словно удовлетворившись ответом. Но в ее глазах читалось что-то еще — не знание, а догадка. Материнская догадка. — Хорошо. Просто… Я рада. Очень рада видеть его таким. Береги его, Шеннон. Он всегда нуждался в тебе больше, чем ты в нем. Она потрепала его по плечу и вышла на веранду, чтобы попрощаться с Джаредом. Они сели в машину, и Шеннон завел двигатель. Джаред, пристегиваясь, бросил взгляд на дом. — Все хорошо? Вы там с мамой о чем-то говорили? Шеннон посмотрел на него — на его спокойное лицо, на ясные глаза, в которых больше не плавала тень вечной тревоги. — Она сказала, что ты стал спокойнее, — выдавил он, выезжая на дорогу. — Спрашивала, не влюбился ли ты, наконец. Он почувствовал, как Джаред замирает на пассажирском сиденье. Краем глаза он видел, как его пальцы сжимаются на коленях. — И что ты сказал? — Что все хорошо, — Шеннон бросил на него быстрый взгляд. — И что с тобой все в порядке. Наступила тишина. Потом Джаред медленно выдохнул, и его тело расслабилось. — А она поверила? — Матери не верят, они знают, — усмехнулся Шеннон. — Но она приняла это. И сказала, что рада видеть тебя таким. Он протянул руку и его пальцы нашли пальцы Джареда, сплелись с ними. Это был жест, невозможный еще месяц назад. Теперь он был естественным, как дыхание. Джаред сжал его руку в ответ, крепко, и прижал ее к своей ноге. — Спасибо, — прошептал он, глядя в лобовое стекло на убегающую дорогу. — За что? — За то, что не соврал ей. Что все в порядке. Потому что это правда. Они ехали дальше, держась за руки, и Шеннон думал о словах мамы. Он всегда нуждался в тебе больше, чем ты в нем. Возможно, когда-то это и было правдой. Но теперь он знал, что это не так. Его потребность в этом спокойствии, в этом тихом, уверенном присутствии рядом, была ничуть не меньше. Ему это также было надо. И впервые в жизни это не тяготило его, а наполняло силой.