Там, где ты поëшь для меня

Дождь шел стеной, превращая Лос-Анджелес в серое, зеркальное полотно. Они вернулись с репетиции промокшими до нитки, сбрасывая оодежду и ботинки в прихожей. В доме запахло дождем, влажной шерстью мокрых пальто и чем-то уютным, домашним. Джаред первым ринулся в душ, и Шеннон слышал далекий шум воды из его комнаты и стройное, счастливое подпевание какой-то мелодии. Он сам разогрел остатки пасты, рассеянно ковыряя ее вилкой, и думал. Не о музыке и не о туре. Он думал о том, как изменилась текстура его жизни. Она стала плотнее, насыщеннее. Каждое действие, даже самое простое, — загрузка посудомойки или рутинной проверка почты— было теперь подчеркнуто, значимо, потому что за ним стояло тихое, незыблемое знание: он не один. Джаред вышел из ванной в облаке пара, закутанный в полотенце на бедрах, с другим в руках, которым вытирал волосы. Капли воды стекали по его грудной клетке, по плоскому животу, исчезая в складках ткани. Он был освещен изнутри, как после хорошего концерта, но свет этот был мягким, устойчивым. — Тоже иди, не хватало ещё простудиться, — бросил он, проходя мимо на кухню за водой. Его плечо на секунду коснулось плеча Шеннона — быстрый, привычный уже контакт. Шеннон не пошел сразу. Он смотрел, как он пьет, запрокинув голову, как работает его горло. И желание, которое он ощутил, было острым, но не срочным. Оно было частью общей картины, как этот дождь за окном, как тепло в доме. Он принял душ быстро, без особых раздумий. Когда он вернулся в гостиную, Джаред уже сидел на диване, поджав под себя ноги, с гитарой на коленях. Он не играл, просто перебирал струны, извлекая тихие, разрозненные звуки. Его взгляд был устремлен в окно, на стекающие потоки воды. Шеннон подошел и сел сзади него, обняв за талию и прижавшись грудью к его спине. Он чувствовал, как под его прикосновением мышцы спины Джареда расслабляются, как он откидывается на него, доверяя ему свой вес. — О чем задумался? — тихо спросил Шеннон, целуя мокрые волосы на затылке. — Ни о чем. Просто слушаю дождь. Раньше я его ненавидел. Он нагонял тоску. — А теперь? — А теперь… он просто есть. И это хорошо. Шеннон провел руками по его животу, чувствуя под пальцами теплую, гладкую кожу. Его губы нашли чувствительное место у него за ухом, и Джаред вздрогнул, тихо смеясь. — Ты же сказал, что хочешь дома продолжить репетицию, — напомнил он, его голос стал на октаву ниже. — Я и продолжаю, — Шеннон не спешил. Его руки скользнули под полотенце, ладони легли на бедра, большие пальцы провели по внутренней поверхности, чувствуя, как там все напрягается в ответ. — Продолжаю и никуда не тороплюсь. Он чувствовал, как учащается дыхание Джареда, как его голова падает ему на плечо. Гитара мягко соскользнула на ковер. Шеннон развернул его к себе, все так же не выпуская из объятий, и поцеловал. Медленно, глубоко, смакуя каждый момент. Его руки скользили по его спине, ягодицам, бедрам, не стремясь к конкретной цели, а просто утверждая свое право на это. На все это. Он почувствовал, как Джаред теряет остатки самообладания, его руки вцепляются в его плечи, его бедра начали двигаться в такт движениям его языка. Шеннон медленно опустил его на ковер перед диваном, не прерывая поцелуя. Он закрыл его своим телом, чувствуя, как тонкий, сильный торс выгибается под ним навстречу. Он снял с него полотенце, а потом и с себя. Кожа к коже. Шеннон целовал его грудь, живот, бедра, наслаждаясь властью, которую давало ему это абсолютное доверие. Он слышал стоны, сдавленный рык, бессвязные мольбы, и каждый звук был топливом для его собственного желания. Когда он вошел в него, это было словно медленное, неумолимое погружение. Он смотрел в его глаза, широко раскрытые, полные невыносимого наслаждения и абсолютной любви, и чувствовал, как что-то окончательно и бесповоротно встает на место в его собственной душе. Шеннон держал его руки, прижатые к ковру над головой, и их пальцы сплелись. Он двигался медленно, выверяя каждый толчок, доводя до исступления и себя, и его. Он видел, как на глазах Джареда выступают слезы, как его губы шепчут о любви, и наклонился, чтобы поймать этот шепот своими губами. Оргазм накатил на них как медленная, мощная волна, смывающая все на своем пути. Шеннон чувствовал, как тело под ним выгибается в конвульсиях, и это вытянуло из него его собственное, глухое, сдавленное рычание удовлетворения. Он рухнул на него, чувствуя, как их сердца колотятся в унисон. Они лежали так, сплетенные, липкие от пота и спермы, их дыхание постепенно выравнивалось. Джаред первый нарушил тишину, его голос был хриплым: — Вот черт. — Что? — лениво поинтересовался Шеннон, не двигаясь. — Кажется, я снова забыл все аккорды. Ты меня совершенно разлагаешь. Шеннон рассмеялся — тихим, грудным смехом, который редко можно было от него услышать. — Найдешь новые. Лучше. Он перевернулся на спину, утянув его за собой, и прижал к своей груди. Они лежали на ковре, прикрытые наскоро наброшенным пледом, и слушали, как дождь за окном окончательно прекращается. — Знаешь, что я думаю? — прошептал Джаред, уже почти засыпая. — Ммм? — Что я, наверное, самый счастливый человек на свете. — Это потому что ты драматик, — пробормотал Шеннон, но его рука потянулась, чтобы погладить его по волосам. — Спи. Он лежал, ощущая тёплый вес брата на груди, и думал, что, возможно, Джаред был не так уж и не прав. Он чувствовал то же самое. Не яркой, взрывной радостью, а глубоким, непоколебимым чувством правильности. Как будто он прошел долгий, сложный путь и наконец-то пришел туда, где всегда должен был оказаться. Домой. Джаред так и уснул, прижавшись к нему, его дыхание было ровным и глубоким, рука лежала на груди Шеннона, как якорь. Но Шеннон не спал. Он смотрел в потолок, чувствуя тепло ладони брата, и думал. Мысли текли медленно, вязко, как расплавленное стекло, принимая новые, неожиданные формы. Он думал о том, как изменилась география его мира. Раньше его вселенная была выстроена вокруг него самого — его барабаны, его кофе, его тишина, его личное пространство, которое он яростно охранял. Джаред был стихийным бедствием на ее окраинах — желанным и ненавистным одновременно, вечным нарушителем границ. Теперь же эти границы стерлись. Растворились. Его вселенная перестала быть сферой. Она стала двойной звездой. Два тела, вращающиеся вокруг общего центра тяжести. И этот центр был не где-то между ними. Он был везде. В каждой точке их совместного пространства. Он повернул голову, чтобы посмотреть на спящего Джареда. Его лицо в полумраке было размытым, беззащитным. И Шеннон поймал себя на мысли, что эта беззащитность больше не пугает его. Она не была слабостью. Она была… доверием. Самым ценным, что ему когда-либо дарили. Его пальцы сами потянулись к его лицу, едва касаясь кожи, ощущая текстуру брови, линию скулы, уголок рта. Джаред пошевелился во сне, его губы приоткрылись, и он что-то прошептал, утыкаясь носом в его плечо. И Шеннон понял. Он понял, что его страх был не страхом перед Джаредом или его чувствами. Его страх был страхом перед самим собой. Перед той бездонной, всепоглощающей потребностью любить, которую он в себе подавлял. Потому что любить — значит стать уязвимым. Значит дать другому право разрушить тебя. Он дал ему это право. И вместо разрушения получил… целостность. Он осторожно высвободился из-под его руки и встал. Спать не хотелось. Ему нужно было двигаться, осмыслить это новое знание через действие. Он натянул брошенные на стул штаны и босиком прошел на кухню. Он не стал заваривать кофе. Он взял яйца, муку, сахар и начал месить тесто для оладий — простое, бесхитростное, то самое, что их мама готовила им в детстве по воскресеньям. Его руки совершали привычные движения, а ум был свободен. Он думал о том, что любовь — это не эмоция. Это действие. Это выбор. Каждое утро просыпаться и заново выбирать этого человека. Выбирать быть с ним. Выбирать видеть его не только того, кем он является, но и того, кем он может стать. И позволять ему видеть тебя. На сковороде зашипело масло. Из гостиной донесся шорох, затем шаги. Джаред появился в дверях, натянув мягкие домашние штаны. Его волосы были взъерошены, глаза слипшиеся от сна. — Ты чего делаешь? — он потер глаза кулаком, как ребенок. — Готовлю завтрак, — Шеннон не оборачивался, переворачивая оладьи на сковороде. — Ты же любишь оладьи. Джаред подошел ближе и обнял его сзади, прижавшись щекой к его затылку. — Сейчас четыре утра, Шенн. — Ну и что? — он положил готовый оладушек на тарелку и налил новую порцию. — Мы же никуда не торопимся. Джаред молча стоял, держа его, и наблюдал, как его руки работают. Потом его пальцы начали распутывать завязки на его штанах. — Я тоже хочу помочь, — тепло прошептал он ему в волосы, и в его голосе сквозь сон пробилась знакомая, игривая нотка. Шеннон замер, чувствуя, как его пальцы скользят внутрь, как его ладонь обхватывает его уже полустоящее утреннее возбуждение. — Опять мешаешь мне готовить, — пробормотал он, но его бедра сами по себе двинулись навстречу прикосновению. — Ничего, — Джаред прижался к нему плотнее, его губы коснулись выступающего позвонка на его шее. — Я исправлюсь. Наверное. Они так и стояли у плиты — Шеннон переворачивал оладьи одной рукой, другой опираясь о столешницу, а Джаред ласкал его, целуя его спину, плечи, шею. Это было нежно, почти лениво, и невероятно эротично. Шеннон чувствовал, как нарастает напряжение, как тесто начинает подгорать, но ему было плевать. Ему было важно только это — его прикосновения, его дыхание на своей коже, его смех, когда он пролил немного масла мимо сковороды. В конце концов, он выключил плиту, схватил его за руку и повернул к себе. Завтрак мог подождать. Он приподнял его и посадил на кухонный остров, прямо рядом с тарелками, пакетами с мукой и сахаром, стянул штаны, раздвинул ноги и вошел в него, влажного, жаркого, растянутого ещё с прошлого раза, одним плавным, уверенным движением. Джаред вскрикнул от неожиданности и удовольствия, его ноги дрогнули и обвились вокруг его талии, пятки ударили по пояснице. Это было быстро, голо, почти по-звериному. Стук его бедер о столешницу, шлепки кожи о кожу, прерывистое дыхание. Шеннон смотрел на его лицо, на полуприкрытые глаза, на губы, открытые в тихом стоне. А потом он услышал это. Не просто стон, а свое имя. Оно вырывалось у Джареда с каждым толчком, разбиваясь на слога, как будто он пробовал его на вкус, проживал его заново. — Шен… — на выдохе, едва слышно. Затем, на следующем, более глубоком движении, губы Джареда округлялись, формируя второй слог с такой интенсивностью, будто это было заклинание: —…нон… Шен-нон. Не сокращенное, привычное «Шенн», а полное имя. Звучало это по-детски уязвимо и невероятно доверчиво. Каждый раз, когда его губы складывались, чтобы произнести этот второй, растянутый слог, все тело Джареда вздрагивало, а его пальцы впивались в плечи Шеннона с новой силой. Шеннон завороженно смотрел, как его имя рождается на этих губах, как оно формируется дыханием и страстью. Это было более интимно, чем сам секс. Это было признанием, молитвой и утверждением всего, что было между ними, одним-единственным словом. Они кончили почти одновременно, Шеннон — глубоко внутри него, Джаред — заливая его руку и свой живот теплыми струями. Они лежали на столе несколько минут, тяжело дыша, лоб в лоб. Потом Джаред рассмеялся — тихим, счастливым смехом. — Мы сошли с ума. — Да, — согласился Шеннон и поцеловал его. — И мне нравится. Он отошел, чтобы принести влажное полотенце, и они привели себя в порядок. Потом сели за стол и стали есть оладьи, уже давно остывшие, частично подгоревшие, но все равно вкусные. Они ели молча, и их босые ноги под столом находили друг друга. Снаружи начало светать. Серый предрассветный свет заливал кухню, делая все очертания мягкими, размытыми. — О чем ты думал, когда готовил? — спросил Джаред, облизывая пальцы от джема. — О том, что я тебя люблю, — сказал Шеннон просто. Слова вышли сами, без усилия, как что-то само собой разумеющееся. Джаред так замер с открытым ртом. Он смотрел на него, и его глаза подозрительно заблестели. — Правда? — Правда, — Шеннон отпил из его чашки холодный чай. — Это не то, что со мной случилось. Это то, что я делаю. Каждый день. Вот так, — он кивнул на тарелку. — Готовлю тебе завтрак в четыре утра. Джаред отложил вилку, встал, обошел стол и сел к нему на колени, обняв за шею. Он был тяжелым, реальным, пахнущим им обоими. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он ему на ухо. — И я буду делать это всегда. Даже если ты перестанешь готовить оладьи. Шеннон рассмеялся и прижал его к себе ближе. Они сидели так, пока за окном не взошло солнце, окрашивая комнату в золотые тона. И Шеннон понял, что его вселенная не просто изменилась. Она наконец-то завершилась. Стала целой. И ничто и никогда уже не будет прежним. И это было прекрасно.