Как (не) отпустить бывшего

Больницы умеют отпускать только тогда, когда ты уже готов ночевать на их пластиковых стульях. Но на этот раз врач оказался добр: Тэхёна оставили под наблюдением всего на ночь, а утром выписали «домой, но не напрягаться». Это звучало как издёвка. «Не напрягаться» для Тэхёна было примерно то же самое, что сказать собаке «не виляй хвостом». Минчжэ настоял: — Папа, мы не поедем к бабушке. Мы все едем домой. В наш дом. Чонгук тогда уже открыл рот, чтобы вставить: «Нет уж, к бабушке в дом», но поймал на себе взгляд сына. Такой взгляд у него был один — смесь «я вас ненавижу» и «я вас всё равно люблю, так что выполняйте». В итоге, через час вся компания оказалась у дома Тэхёна. Дом встретил их хаосом, который не изменился с тех времён, как Чонгук оттуда уезжал. В прихожей стояли кеды, которые, судя по изношенности, пережили три жизни и восстание динозавров. На вешалке висел шарф, тот самый — дурацкий, нелепый, но неизменно дорогой сердцу Тэхёна. В гостиной на диване — гора подушек, потому что «одной мало, а десять создают настроение». Чонгук закатил глаза. — Всё на месте. Даже бардак. — Это называется жизнь, — не моргнув, парировал Тэхён. — Ты бы попробовал иногда. Минчжэ прошёл мимо обоих, таща Хану за руку. — Ага, жизнь. Только сначала уборка. У нас контрольная завтра, а я не хочу заниматься среди носков. — Предатель, — тихо сказал Тэхён сыну. — Реалист, — отрезал тот и ушёл наверх. Чонгук снял куртку, прошёл в кухню и застыл. Холодильник встретил его ровно тремя предметами: банкой кимчи, бутылкой газировки и тарелкой с чем-то подозрительно пушистым, накрытой фольгой. — Это что? — он ткнул пальцем в тарелку. Тэхён заглянул через плечо, пожал плечами. — Сюрприз. Может, рис. Может, новый вид жизни. — Ты кормишь детей «новыми видами жизни»? — Нет. Их кормлю яичницей и лапшой. А это… ну, эксперимент. — Эксперимент у тебя на голове, когда ты сам себе стрижку делаешь, — буркнул Чонгук и открыл морозилку. — Пусто. Отлично. — Я занятой человек, — невозмутимо сказал Тэхён, прислонившись к дверному косяку. — У меня выставки, концерты, встречи. У меня нет времени на «шопинг-списки» и «покупку молока по акции». — У тебя есть дети, — напомнил Чонгук, закрывая холодильник с грохотом. — И это твояобязанность. — Наши, — поправил Тэхён. — И, как видишь, они живы, здоровы и даже сдают контрольные. Значит, я справляюсь. Чонгук хотел взорваться, но тут в кухню вошла Хана. Она села за стол и спокойно сказала: — Я хочу блинчики. Оба взрослых замолчали. — Блинчики, — повторила девочка, барабаня пальцами по столу. — Сейчас. Чонгук посмотрел на Тэхёна. Тот — на Чонгука. — Ты умеешь, — наконец сказал Тэхён. — Я умею, — согласился Чонгук. — Но у тебя нет ничего для блинчиков. — Тогда… импровизируй. — Тэхён развёл руками. — Я верю в твою дисциплинированную магию. Чонгук закатил глаза, но начал рыться по шкафам. И, к его удивлению, нашлось почти всё: мука, яйца, молоко (почти свежее), масло. Через десять минут сковорода уже шипела, а Хана с блестящими глазами наблюдала за каждым движением. — Вот, видишь? — сказала она. — С отцом всегда вкуснее. — Спасибо, — Чонгук улыбнулся и перевернул блин. — Я имела в виду папу, — невозмутимо добавила девочка, глядя на Тэхёна. Тот расплылся в довольной улыбке. — Умница. Умеет выбирать сторону. — Нет, — вздохнул Минчжэ, заглянув на кухню. — Она просто знает, что это сработает на обоих. За столом получилась странная сцена: они ели блины — дети с аппетитом, Тэхён с видом эстета, Чонгук с выражением «я спас мир, но никто не сказал спасибо». — Ты не забыл, как это делается, — вдруг сказал Тэхён, откусывая кусочек. — Сковорода, тесто, умение не испортить. — Это называется «готовить», — ответил Чонгук. — Удивительно, что тебе это слово ещё знакомо. — Удивительно, что ты до сих пор помнишь, — не остался в долгу Тэхён. — Обычно ты всё вычёркиваешь из жизни. — Я не вычёркиваю. Я просто двигаюсь дальше. — Да, прямо к аэропорту. — Вы оба такие скучные. - Хана снова закатила глаза. Минчжэ отставил тарелку. — Ладно. Я иду заниматься. Вы можете спорить сколько угодно, но тихо. Дети ушли наверх. В доме воцарилась тишина. Чонгук и Тэхён остались вдвоём. И тишина была тяжелее любых слов. — Ты серьёзно собираешься тут жить? — наконец спросил Тэхён, облокачиваясь на стол. — Да, — коротко ответил Чонгук. — Пока ты не придёшь в себя. Пока дети не будут спокойны. — Великолепно. — Тэхён закатил глаза. — Добро пожаловать в мой хаос. — Это не хаос. Это катастрофа с эстетикой. — Зато честная. В отличие от твоего стерильного порядка. — Мой порядок хотя бы работает. — Работает? — Тэхён усмехнулся. — Тогда почему мы развелись? Слова повисли в воздухе, как нож. Чонгук замер, крепко сжал кулаки, но ничего не ответил. Вместо этого встал, взял тарелку с остатками блинов и понёс к раковине. — Я уберу, — бросил он через плечо. — Как всегда, — тихо сказал Тэхён. — Ты убираешь. Ночь выдалась странной. Дети спали наверху, Чонгук улёгся на диване в гостиной. Дом был слишком знакомым: скрип половиц, запах кофе в шкафу, фотографии на стенах. Среди них — старая семейная фотография. Четверо: Тэхён с той самой ухмылкой, он сам — ещё с длинными волосами, Минчжэ маленький, Хана в пижамке с мишкой. Все смеются. Все вместе. Чонгук задержал взгляд, и сердце неприятно сжалось. Сверху раздался скрип — кто-то встал. Через минуту в гостиную спустился Тэхён. В руках у него была кружка. Он встал в дверях, посмотрел на Чонгука и на фотографию. — Забавно, да? — тихо сказал он. — Тогда мы думали, что у нас всё впереди. — А сейчас у нас двое детей, ипотека и привычка ругаться. — Тэхён усмехнулся и сделал глоток. — Не так уж плохо. — Это просто ты оптимист, — сухо ответил Чонгук. — А ты реалист, поэтому тебе скучно живется. Они замолчали. И в этой тишине вдруг было что-то знакомое — не враждебное, а домашнее. Чонгук отвернулся, лёг на диван и буркнул: — Утром мне рано вставать. — Куда? — прищурился Тэхён. — В магазин. У тебя пустой холодильник. — О, — Тэхён хмыкнул. — Значит, у меня бесплатный шопер. Отлично. — Значит, у тебя будет еда. — Чонгук закрыл глаза. — И хватит говорить. — Ты всегда так говорил, — усмехнулся Тэхён и пошёл наверх. Чонгук долго не мог уснуть. Дом Тэхёна шумел и дышал так же, как когда-то, когда они были семьёй. Только теперь — всё иначе. И всё равно — как будто заново. Он поймал себя на мысли: «Как же я ненавижу этот дом». А в глубине сердца проскользнуло другое: «Как же я скучал по нему».