Сердце Дома Блэк

***

Первым ощущением был запах. Не пыли и тлена, а свежих простыней, лаванды и чего-то сладкого, успокаивающего. Гермиона открыла глаза. Она лежала в огромной, незнакомой кровати под балдахином из темного бархата. Комната была просторной, обставленной дорогой, но мрачноватой мебелью. Огонь в камине ровно горел, отгоняя сырость. Память вернулась к ней обжигающей волной. Ларец. Тьма. Вихрь. Сёстры. Она резко села, и голова закружилась. На ней была не ее одежда, а мягкая шелковая ночная рубашка. Дверь в комнату бесшумно открылась. В проеме стояла Андромеда с подносом, на котором дымилась чашка. — Ты пришла в себя, — ее голос прозвучал с облегчением. Она подошла к кровати, поставила поднос на тумбочку. — Не делай резких движений. Магический шок — дело серьезное. — Что... что произошло? — голос Гермионы был хриплым. — Как долго я...? — Два дня. Ты была без сознания, — Андромеда села на край кровати, ее лицо выражало искреннюю заботу, но в глубине глаз таилась пристальная напряженность. — «Сердце Дома»... оно на тебя подействовало сильнее, чем на кого-либо. Мы едва тебя откачали. — Мне нужно связаться с Министерством, — Гермиона попыталась встать, но Андромеда мягко, но твердо положила руку ей на плечо. — Уже связались. Кингсли распорядился, чтобы ты оставалась здесь, под нашим наблюдением, до полного выздоровления. — Что? Нет! — Гермиона отшатнулась. — Я должна уйти. Сейчас же. — Ma chèrie, — в дверях появилась Нарцисса. Она была безупречна, как всегда, в темно-синем платье, но в ее осанке читалась новоприобретенная уверенность. — Ты сейчас ходячая магическая аномалия. Связь с артефактом такой силы не рвется в одночасье. Выпустить тебя в город в таком состоянии — безответственно. Министерство понимает это. Здесь ты в безопасности. — В безопасности? — Гермиона с горькой усмешкой огляделась. — Здесь? С вами? — Именно с нами, — раздался хриплый голос из угла. Беллатрикс стояла там, прислонившись к стене, словно тень. Ее подавляющие браслеты были снова на месте, но, казалось, сидели они на ней уже не так прочно. Она смотрела на Гермиону с таким голодным обожанием, что по коже побежали мурашки. — Кто еще сможет защитить тебя? Кто поймет, что ты сейчас чувствуешь? Мы не позволим им забрать тебя. Никому не позволим. Гермиона посмотрела на них по очереди. Они не просто ухаживали за ней, они защищали свою собственность. — Я поговорю с Кингсли сама, — заявила Гермиона, сжимая простыни. — Конечно, — легко согласилась Нарцисса. — Как только твоё состояние стабилизируется. А пока... отдыхай. Поправляйся. — Ее взгляд скользнул по Гермионе, и в нем читалось непоколебимое убеждение, что все уже решено. Они вышли, оставив её одну. Гермиона встала и подошла к окну. Оно было заколдовано — снаружи был день, но стекло оказалось непроницаемым, как каменная стена. Она попыталась применить простейшее заклинание «Алохомора» — магия соскользнула с рамы, не оставив и следа. Ей не просто советовали остаться. Ее взяли в плен. Золотой, комфортный, но все же плен. И ее тюремщицы были тремя женщинами, которые смотрели на нее не как на узницу, а как на самую желанную добычу, ради которой они были готовы перегрызть глотки друг другу, но никогда — выпустить на свободу. Гермиона обхватила себя руками, чувствуя, как стены комнаты медленно, но верно начинают смыкаться вокруг нее. Побег был невозможен. Прошло ещё два дня. Гермиону почти не выпускали из комнаты, если не считать коротких прогулок по коридору под бдительным присмотром одной из сестер. Еду приносили на серебряных подносах. Воздух был пропитан заботой, столь плотной, что ею можно было подавиться. На третий день дверь открылась без стука. Войдя, Нарцисса Малфой несла с собой тонкую папку из темной кожи. Она была одета с подчеркнутой элегантностью, и от нее пахло морозным воздухом и дорогими духами. — Я вижу, ты поправляешься, — констатировала она, окидывая Гермиону оценивающим взглядом. — Цвет лица лучше. Это радует. — Нарцисса, мне нужно поговорить с Министерством, — начала Гермиона, но та лишь легким движением руки отмахнулась от ее слов, как от надоедливой мухи. — Всему свое время. А пока... я принесла тебе кое-что более интересное, чем бюрократические отчеты. — Она положила папку на одеяло. — Инвентаризацию, которую ты так рьяно начала, никто не отменял. Но давай подойдем к этому с правильной стороны. Гермиона с подозрением взглянула на папку. — Что это? — Будущее, дорогая. Будущее, которое может быть твоим. — Нарцисса присела в кресло у камина, принимая изящную позу. — Ты изучала наши архивы. Но видела лишь крохи того, чем владеет Дом Блэков. Это ничто по сравнению с целой картиной. Она кивнула на папку. — Это не официальный документ для твоего министерства. Это... частное предложение. Гермиона медленно открыла папку. Внутри лежали тонкие, глянцевые листы, испещренные изящным почерком и сложными диаграммами. Это был детальный план. План того, как объединенные ресурсы Дома Блэк и интеллект Гермионы Грейнджер могут быть использованы для изменения магической Британии. — Посмотри на раздел «Образование», — мягко произнесла Нарцисса. — Твои реформы... они благие, но наивные. Ты пытаешься пробить стену голыми руками, а у нас есть рычаги. Мы можем сделать Хогвартс действительно равным для всех. Не на словах, а на деле. Новые факультеты, стипендии, запрет на дискриминацию... но поданные так, что старые семьи будут «за». Потому что это будет выгодно им. Гермиона листала страницы. Её глаза расширились от удивления. Это был не пустой список пожеланий. Это была продуманная, детализированная стратегия. И она была блестящей. — А здесь, — Нарцисса указала на другой раздел, — «Магическое право». Ты хочешь справедливости? Я дам тебе её. Не через скандальные процессы, а через создание новых, безупречных законов, которые будут работать. У нас есть голоса в Визенгамоте, которые ты и твой министр даже не можете представить. — Почему? — выдохнула Гермиона, отрываясь от документов. — Почему ты показываешь мне это? Ты же всегда... — Всегда была на другой стороне? — Нарцисса улыбнулась — холодной, но искренней улыбкой. — Война окончена. Проигравшие либо смиряются, либо ищут новые пути. Я не из тех, кто смиряется. А ты — новый путь. Самый яркий, самый мощный. — Она наклонилась вперед, и ее голос стал тише, доверительнее. — Вместе мы сможем не просто изменить несколько законов. Мы сможем править. Тихо, разумно, эффективно. Я научу тебя языку, на котором говорят в высших кругах. Покажу тебе, как использовать их же правила против них. А ты... ты принесешь им прогресс. Puissance réelle. Это был соблазн властью. И он был невероятно силен. Гермиона увидела себя не борцом с системой, а архитектором новой, лучшей системы. И Нарцисса предлагала ей все инструменты для этого. — Ты говоришь, как будто все уже решено, — возразила Гермиона, но в её голосе уже не было прежней твердости. — Потому что так оно и есть, — уверенно парировала Нарцисса. — Сила Дома Блэк и твой ум — это неизбежность. Вопрос лишь в том, примешь ли ты этот дар или будешь упрямо цепляться за иллюзию, что можешь сделать все в одиночку. — Она встала. — Подумай. Она вышла, оставив папку на кровати. Гермиона снова взяла её в руки. Листы были тяжелыми, словно отлитыми из чистых амбиций. Она смотрела на диаграммы, на цифры, на безупречные формулировки. И впервые за эти дни страх начал уступать место головокружительному, опасному волнению. Нарцисса предлагала ей не просто союз. Она предлагала ей корону. И самое ужасное было то, что Гермионе начало нравиться, как она в ней смотрится. После визита Нарциссы комната с балдахином стала казаться Гермионе не тюрьмой, а кабинетом стратега. Она перечитывала папку с холодными, блестящими планами, и ум ее лихорадочно работал. Но чем дольше она смотрела на безупречные диаграммы, тем сильнее ощущала ледяную пустоту за ними. Вечером того же дня дверь открылась с тихим стуком. На пороге стояла Андромеда. Она несла две кружки и заварочный чайник, от которого шел душистый пар. — Мне надоело пить чай одной, — просто сказала она. — Места хватит? Гермиона молча кивнула. Андромеда присела в кресло у камина, налила чай и протянула одну кружку Гермионе. Они сидели в тишине, слушая, как потрескивают поленья. — Нарцисса была здесь, — наконец сказала Гермиона, больше чтобы прервать молчание. — Да, — Андромеда сделала небольшой глоток. — Она всегда верит, что у всего есть цена. И что все можно взвесить на весах. Иногда я ей завидую. Так проще. Она посмотрела на огонь. — Когда Тедди плачет ночью, я иногда пою ему ту же колыбельную, что пела Нимфадоре. Глупо, наверное. Он её даже не знал. Я почти не знала. Но это единственное, что приходит на ум. — Она замолчала, а потом добавила почти шепотом: — Иногда самое тяжелое — это помнить то, чего больше нет. Гермиона почувствовала, как в горле встал ком. Она сжала кружку, чтобы руки не дрожали. — Я своих родителей больше не помню, — вырвалось у неё неожиданно даже для самой себя. Она не планировала говорить это. Никогда и никому. — Я... стерла их память, чтобы спасти, а когда вернула... что-то сломалось. Не в заклинании. В нас. Они смотрят на меня, и я вижу в их глазах любовь, но... это любовь к незнакомке. Дом, в котором я выросла, теперь просто здание. — Она замолчала, удивленная собственной откровенностью. Андромеда не бросилась утешать, не стала говорить, что все наладится. Она просто слушала. Потом тихо сказала: — У меня остались чашки, из которых мы пили чай с Тедом. Дешевый треснувший фарфор. Я не могу их выбросить. Иногда просто держу в руках. Кажется, если отпущу, то окончательно предам. Они снова замолчали. Но теперь тишина была общей. — Я не буду просить тебя остаться, — сказала Андромеда, наливая еще чаю. — Ты должна сама решить, что тебе делать со всем этим. Мы — сложный груз. Но знай, что пока ты здесь, мы защитим тебя. Рядом всегда будут уши, готовые выслушать. Она встала, оставив недопитый чай. — Спи спокойно, Гермиона. Дверь не заперта. Если захочешь выйти — выйдешь. Если захочешь прийти на кухню — я, наверное, тоже буду не спать. Она ушла, оставив дверь приоткрытой. Гермиона смотрела на полоску света из коридора. Андромеда не давила, а просто... была. И в этой простой человеческой нормальности, в возможности быть понятой, было что-то такое ценное, чего не купить ни за какие богатства. Власть над миром казалась такой далекой и абстрактной. А тепло чашки в руках и тихий голос женщины, которая понимала тебя без слов, — вот это было реально. Неделя в поместье Блэк обрела свой ритм, странный и тревожный. Гермионе, наконец, разрешили свободно передвигаться по первому этажу. Она завтракала, иногда пересекаясь за столом с Нарциссой, которая обменивалась с ней вежливыми, полными скрытого смысла репликами. По вечерам она часто находила Андромеду на кухне, и они пили чай в молчаливом, но комфортном согласии. Но над этим подобием нормальности постоянно витала тень третьей сестры. Её присутствие ощущалось повсюду — тихий скрип за дверью, мелькнувшая в конце коридора тень, леденящее дуновение магии, которое Гермиона чувствовала спиной. Она не приближалась, не говаривала, лишь наблюдала. И это наблюдение было хуже любой конфронтации. Однажды днем Гермиона, решив проверить пределы своей свободы, спустилась в подвал, где, по слухам, когда-то практиковались в дуэлях. Помещение было пустым и пыльным, но пространство позволяло двигаться. Сжав в руке палочку, она начала отрабатывать боевые заклинания. Движения были отточенными, а сила уверенной. Это было привычкой, необходимостью чувствовать контроль. Она не услышала, как дверь открылась. Но почувствовала спиной чье-то присутствие. Гермиона резко развернулась, приняв защитную стойку. В проеме стояла Беллатрикс. Её глаза горели в полумраке, как у хищницы. — Робко, — просипела она. Ее голос был низким и ядовитым. — Ты колдуешь, как ученица. Согласно учебнику. — Убирайся, Беллатрикс, — холодно сказала Гермиона, не опуская палочку. — Почему? Это мой дом. Я имею право смотреть, как ты играешь в солдатика на нашей земле. — Она сделала шаг вперед. Её движения были плавными, змеиными, несмотря на сдерживающие браслеты. — Ты думаешь, что сильная? Скорее просто удачливая. — Сила не в том, чтобы пытать беззащитных, — бросила ей Гермиона. Беллатрикс рассмеялась — коротким, сухим, как треск костей, смехом. — Сила — в готовности сделать то, на что у других не хватит духа. Ты готова, грязнокровка? Готова ли ты сжечь заживо, чтобы добиться своего? Разорвать плоть? Сломать разум? Она внезапно рванулась вперед, сокращая дистанцию с пугающей скоростью. Гермиона инстинктивно послала в ее сторону оглушающее заклятье. Беллатрикс, не используя палочку, отвела его рукой — резким, почти незаметным движением, словно смахнула назойливую муху. Искры от браслетов брызнули в стороны. — Слишком предсказуемо! — выкрикнула она, уже в двух шагах. Ее глаза пылали безумием и восторгом. — Ты думаешь словами! Ты бьешь туда, куда смотришь! Настоящий бой — это не фехтование! Это — ярость! Она не стала применять заклинание, просто бросилась на Гермиону, как дикое животное, пытаясь схватить ее за запястье с палочкой. Гермиона отпрыгнула, сердце бешено заколотилось. Это было примитивно, грубо и невероятно эффективно. Страх смешался с адреналином. — Перестань! — крикнула она, выпуская более мощный поток силы. Беллатрикс отскочила на этот раз, но на ее лице появилась улыбка. — Вот! Вот оно! Гнев! Чувствуешь? Это начало! Но это ещё не всё! Она снова ринулась в атаку, и на этот раз её пальцы впились в предплечье Гермионы. Боль была острой, в глазах потемнело от ярости. Не думая, Гермиона рванулась навстречу, ударив Беллатрикс в грудь плечом. Та отлетела, ударившись о стену, но поднялась, смеясь и вытирая кровь с разбитой губы. — Да! — выдохнула она с блаженным видом. — Вот так! Чувствуй! Не думай! Дай этому проклятому дому услышать твой гнев! Дай мне почувствовать его! В этот момент дверь с грохотом распахнулась. На пороге стояли Нарцисса и Андромеда, их лица были бледны от ужаса. — Белла! — крикнула Андромеда. — Что ты делаешь?! — голос Нарциссы был резким. Беллатрикс медленно выпрямилась, не сводя с Гермионы восторженного взгляда. —Учу нашу маленькую lionne не бояться своих когтей. Она быстро учится. Она снова провела пальцем по окровавленной губе и слизала кровь. — Вкусно. В твоей ярости есть сила, девочка. Не прячь ее. Это единственное, что этот дом уважает по-настоящему. Стражи, прибежавшие на шум, увели Беллатрикс. Гермиона стояла, тяжело дыша, ее рука дрожала. Она чувствовала боль в предплечье, привкус страха во рту. Но также она чувствовала дикое, животное удовлетворение от того, что дала отпор. От того, что ее ярость была замечена, признана... и одобрена самым страшным существом, которого она знала. Нарцисса смотрела на нее с новым, холодным интересом. Андромеда — с тревогой. Но Гермиона уже не видела их, она смотрела на дверь, в которую увели Беллатрикс, и понимала, что та не хотела причинить ей вред. Она хотела разбудить в ней зверя. И у нее это почти получилось. После инцидента в подвале атмосфера в поместье накалилась до предела. Беллатрикс заперли в её комнатах под усиленной охраной, но её присутствие, казалось, лишь усилилось, пропитав стены дома немым, одержимым вызовом. Нарцисса и Андромеда вели себя как две кошки, делящие территорию вокруг новой, желанной игрушки. Их «забота» о Гермионе приняла форму тотального контроля. Утро начиналось с того, что Нарцисса, безупречная и холодная, появлялась в комнате Гермионы с новыми «деловыми предложениями» — теперь уже не только планами реформ, но и отчетами о финансовых активах Блэков, схемами политических связей. — Взгляни, — говорила она, раскладывая пергаменты на столе. — Этот голос в Визенгамоте можно купить. А этот — шантажировать. Я научу тебя, как это делать элегантно, без лишнего шума. Она не спрашивала, хочет ли Гермиона этого. Она исходила из того, что это неизбежно. И ее уверенность была заразительна. Андромеда, напротив, не говорила о власти. Она приносила еду, замечала, что Гермиона плохо спала, и оставляла у кровати успокоительные зелья собственного приготовления. Она заговаривала о Тедди, о простых вещах, но в её глазах читалась та же тревожная потребность — быть нужной, быть той, к кому Гермиона придет за утешением. — Он нарисовал тебя сегодня, — как-то раз сказала она, показывая кривоватый детский рисунок. — Говорит, твои волосы похожи на взрыв. — В ее улыбке была надежда, что это как-то привяжет Гермиону к дому, к семье. Гермиона чувствовала себя полем битвы. С одной стороны — ледяная, блестящая корона власти, которую на нее примеряла Нарцисса. С другой — теплое, мягкое одеяло домашнего уюта, которое набрасывала на неё Андромеда. А где-то в подвале, за запертой дверью, тлела искра чистой, неконтролируемой ярости, звавшей её сбросить и корону, и одеяло, и стать чем-то третьим. Она пыталась сохранять рассудок, писала записки в Министерство, но ответы приходили уклончивые, с заверениями в её безопасности и напоминаниями о важности миссии. Кингсли, казалось, был готов пожертвовать её комфортом ради стабильности. Эта мысль была отвратительной. Однажды за завтраком напряжение вырвалось наружу. — Ты выглядишь бледной, — заметила Нарцисса, отодвигая от Гермионы тарелку со слишком, по её мнению, жирным омлетом. — Тебе нужен режим и покой, а не эти ночные бдения с книгами. — Ей нужна нормальная еда и возможность дышать, — парировала Андромеда, ставя перед Герминой чашку. — А не твои бесконечные схемы до захода солнца. — Мои «схемы» обеспечат ей будущее! — голос Нарциссы звенел, как лед. — А моя еда обеспечит ей настоящее, чтобы это будущее наступило! — вспыхнула Андромеда. Они спорили о ней, словно её не было за столом, словно она была вещью, чье содержание нужно обсудить. Гермиона медленно встала. — Спасибо, я насытилась, — сказала она тихо, но так, что сестры мгновенно замолчали. — И едой, и заботой. Если вы не возражаете, я пройдусь. Она вышла из столовой, чувствуя на спине их тяжелые, полные соперничества взгляды. Она прошла в библиотеку, но не могла сосредоточиться. Воздух был густым от немых обещаний и невысказанных требований. Она подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Снаружи был туманный лондонский день. Мир, который становился все более призрачным. Она больше не хотела сбегать. Идея вернуться к своей одинокой квартире, к работе, где ее ценили, но не понимали, к жизни, в которой не было ни яростной страсти Беллатрикс, ни холодного величия Нарциссы, ни тихого тепла Андромеды, казалась теперь пресной и пустой. Она была в ловушке. Но ловушка эта начинала казаться ей троном. А голоса сестер — голосами придворных, спорящих за внимание своей королевы. И это осознание было самым опасным и самым сладким из всего, что она испытывала за эти дни. Она теряла себя, и часть ее уже не хотела сопротивляться.