Сердце Дома Блэк

***

Шли дни, в которые Гермиона не давала чёткого ответа ни одной из сестёр. И на первый взгляд, могло показаться, что те смирились с таким положением вещей. Однако, после очередного ужина, прошедшего в натянутой тишине, Гермиона уединилась в небольшой гостиной, прилегающей к библиотеке. Воздух в поместье стал ещё более густым от невысказанных желаний, и её собственная кожа будто звенела от напряжения. Она пыталась читать, но пальцы скользили по страницам, не ощущая бумаги, а слова расплывались, уступая место навязчивым образам: идеально скроенный воротник платья Нарциссы, под которым угадывалась линия ключицы; теплая ладонь Андромеды, случайно коснувшаяся ее руки за столом; хриплый шепот Беллатрикс, что преследовал ее, словно физическое прикосновение в самых сокровенных местах. Дверь открылась без стука. В проеме стояла Нарцисса, держа в руках два хрустальных бокала и небольшой графин с жидкостью цвета темного золота. — Не могу уснуть, — заявила она, её голос вибрировал в тишине, как струна. — И, судя по всему, ты разделяешь мою бессонницу. — Она вошла, плавно закрыла дверь. Её шелковое платье шептало о каждом движении. — Амброзия, 1811 года. Мой отец приберегал её для особого случая. Но разве то, что происходит сейчас, не самый особый случай? Гермиона молча наблюдала, как она наливает напиток. Движения Нарциссы были аристократически плавными. Она протянула бокал. Их пальцы встретились, и Гермиона почувствовала не просто холодок, а настоящий электрический разряд, пробежавший от кончиков пальцев до самого низа живота. Она едва не выронила хрусталь. — Мы связаны теперь куда теснее, чем нам обеим, пожалуй, хотелось бы, — Нарцисса присела в кресло напротив, откинулась, закинув ногу на ногу. Разрез на ее платье приоткрыл полоску идеально гладкой кожи. — Дом не спит. Он дышит нами. И я чувствую его дыхание на своей шее. А ты — нет? Она сделала глоток, и Гермиона невольно проследила за движением её горла. Собственный бокал дрожал в руке. — Ты сегодня была великолепна, — продолжила Нарцисса, ее взгляд скользнул по фигуре Гермионы, задержавшись на линии бедер, груди, поднимаясь к губам. — Когда ты говорила с эльфом. В тебе была власть. Та, что заставляет других замирать и ждать твоего приказа. Ждать твоего прикосновения. Это сводит с ума. Гермиона почувствовала, как между её ног пробежала горячая волна. Слова Нарциссы были не просто комплиментом. — Это... необходимость, — выдохнула она, и ее голос звучал хрипло. — Все самое желанное начинается с необходимости, ma chèrie, — Нарцисса медленно поднялась. Она подошла к камину, и свет огня обрисовал каждый изгиб ее тела под тканью. — Необходимость чувствовать, владеть. — Она обернулась. Ее глаза были полны обещаний. Она приблизилась. Теперь их разделял лишь сантиметр. Гермиона чувствовала исходящий от неё холод, запах морозного воздуха, кожи и чего-то неуловимого, возбуждающего. Нарцисса подняла руку и провела тыльной стороной ладони по щеке Гермионы. Кожа под её прикосновением вспыхнула. — Ты вся горишь, — прошептала Нарцисса, ее губы изогнулись в сладострастной улыбке. — Вся эта ярость, весь этот ум... и такое девственное трепетание. Я могу научить тебя направлять эту энергию, не растрачивать ее, а... концентрировать. — Её пальцы скользнули вниз, к шее Гермионы, едва касаясь пульсирующей вены. — До мурашек. До дрожи. До крика. Её рука опустилась ниже и скользнула по ключице. Гермиона задержала дыхание. Все ее тело напряглось в ожидании. — Ты хочешь этого? — голос Нарциссы был густым, как мед. — Хочешь, чтобы я показала тебе, где прячется твоя настоящая сила? Она не ждала ответа. Её пальцы медленно провели по рукаву Гермионы, от плеча до локтя. Каждое нервное окончание на этом пути взорвалось фейерверком ощущений. Гермиона непроизвольно ахнула, и этот тихий звук, полный стыда и желания, казалось, разжег в Нарциссе новый огонь. — Вот видишь, — она наклонилась так близко, что её губы почти коснулись уха Гермионы. Её дыхание было горячим шепотом, от которого по спине побежали мурашки. — Тебе нужно лишь... разрешить себе хотеть. Ее рука легла на талию Гермионы, твердо, властно, притягивая их тела так близко, что Гермиона почувствовала упругость груди Нарциссы через тонкие слои ткани. Мир сузился до этого касания, взгляда, до гула в крови. — Я научу тебя не бояться этого, — пообещала Нарцисса, и ее губы, наконец, коснулись кожи Гермионы чуть ниже мочки уха. Мимолетное, обжигающее прикосновение. — Я научу тебя им управлять. А потом... мы сожжем этот мир дотла и построим новый. Наш. Она отступила так же внезапно, как и появилась. Её лицо снова стало невозмутимой маской, но в уголках губ играла торжествующая улыбка. На шее Гермионы пылало пятно от ее поцелуя. — Подумай, — бросила она на прощание, исчезая в коридоре. — Но недолго. Огонь, как и амброзия, не терпит промедления. Гермиона осталась одна, дрожащая, с телом, полным липкого, стыдного, пьянящего возбуждения. Соблазн больше не был абстракцией. Он пах дорогими духами, имел вкус запретного нектара и оставил на её коже невидимую, но жгучую метку. И она понимала, что хочет повторить это снова. После этого, находясь уже у себя в спальне, Гермиона не могла уснуть. Тело пылало от прикосновений Нарциссы, ум лихорадочно перебирал её слова, а по коже то и дело пробегали мурашки, заставляя её вздрагивать. Она чувствовала себя расстроенной скрипкой, по струнам которой провели сокрушительной силы смычком. В ушах стоял гул, а между ног пульсировало навязчивое тепло. Она металась по комнате, пытаясь заглушить это чувство холодной водой, книгой, чем угодно. Но образ Нарциссы — её холодные пальцы, горячее дыхание, властная рука на талии — преследовал Гермиону, смешиваясь с запахом амброзии, въевшимся в кожу. Вдруг кто-то тихо постучал в дверь. Прежде чем Гермиона успела ответить, она приоткрылась, и в щели показалось лицо Андромеды. Оно было усталым, но мягким. — Я слышала, ты не спишь, — тихо сказала она. — И я чувствую... смятение. Можно войти? Гермиона, всё ещё дрожа от пережитого, могла лишь кивнуть. Андромеда вошла, неся с собой небольшую керамическую чашку с паром, пахнущую ромашкой и медом. — Нарцисса, — сказала она, не как обвинение, а как констатацию факта. Она поставила чашку на тумбочку. — Близость с ней всегда оставляет после себя... смятение. Особенно у тех, кто не привык к её играм. Гермиона сгорбилась, обхватив себя руками. Стыд душил её. — Я не знаю, что со мной происходит... — Я знаю, — Андромеда подошла ближе. Её движения были плавными, успокаивающими. — Тело просыпается, а ум не знает, что с этим делать. Это страшно. — Она остановилась перед Гермионой. — Давай я помогу. Её руки поднялись и легли на плечи Гермионы. Пальцы Андромеды, в отличие от ледяных пальцев Нарциссы, были теплыми. Они начали разминать зажатые мышцы, и под их прикосновением напряжение начало таять, как лёд. — Она играет на твоей гордости и амбициях, — тихо говорила Андромеда, её пальцы скользили по шее Гермионы, находили узлы зажатости у основания черепа. — Превращает их в оружие. Но это не единственное, что в тебе есть. Её руки опустились ниже, к лопаткам, и Гермиона невольно выгнулась навстречу этому целительному теплу. Это было необходимо, как глоток воды в пустыне. — Ложись, — мягко скомандовала Андромеда. Гермиона, повинуясь, легла на живот. Андромеда села на край кровати. Она наколдовала немного тёплого масла — Гермиона почувствовала аромат лаванды — и начала втирать его в ее спину. Движения её рук были сильными, уверенными, но нежными. Она разминала позвонок за позвонком, снимая груз дня, стресс, остатки магического шока. — Мы так много носим на своих плечах, — шептала Андромеда. — Боль, ответственность, воспоминания. Иногда нужно позволить кому-то другому нести этот груз. Хотя бы на время. Гермиона закрыла глаза. Тело, еще минуту назад взвинченное до предела, теперь расслаблялось под чужими руками. Это была безусловная забота, которая просто... была. И в этой простоте была глубокая чувственность. Чувственность доверия. — Я не прошу тебя ни о чем, Гермиона, — сказала Андромеда, ее пальцы массировали контуры лопаток. — Я просто хочу, чтобы ты помнила: есть разница между тем, чтобы быть желанной, и тем, чтобы быть любимой. Её руки на мгновение замерли на пояснице Гермионы, и в этой паузе было молчаливое признание, обещание чего-то постоянного и надежного. Потом она продолжила, и Гермиона погрузилась в почти медитативное состояние. Шепот Андромеды, тепло её рук, запах лаванды — все это создавало кокон безопасности. Ирония заключалась в том, что здесь, в самом сердце дома ужасов, она впервые за долгие годы почувствовала себя по-настоящему защищенной. Когда Андромеда закончила, Гермиона почти заснула. Та накрыла ее одеялом, поправила волосы на ее лбу. — Спи, — прошептала она. — Никто не тронет тебя этой ночью. Она ушла так же тихо, как и появилась. Гермиона лежала, прислушиваясь к собственному телу. Жар, разожженный Нарциссой, утих, сменившись глубоким, спокойным теплом. Но это тепло было не менее опасным. Оно звало к капитуляции. К тому, чтобы остаться здесь навсегда, в этом коконе заботы, и забыть о внешнем мире. И часть ее отчаянно хотела последовать этому зову. Сон не принёс покоя. Тепло Андромеды растворилось в тревожных, обрывочных снах, где прикосновения Нарциссы смешивались с лавандовым запахом масла. Гермиона проснулась с тяжелой головой и телом, которое все еще помнило и холодную власть, и нежную заботу. Это было сводящее с ума смешение чувств. Она спустилась в столовую, надеясь, что утренний кофе прояснит сознание. Нарцисса уже сидела за столом, безупречная и холодная, как всегда. Их взгляды встретились на секунду — и Гермиона почувствовала, как по её спине пробежал тот самый электрический разряд. Нарцисса позволила себе едва заметную, знающую улыбку, прежде чем вернуться к чтению «Пророка». Андромеда, подавая ей омлет, молча коснулась ее плеча — и это простое прикосновение тоже отозвалось эхом ночной близости. Гермиона чувствовала себя растерзанной. Ум, некогда бывший её крепостью, превратился в поле битвы, на котором сражались две противоположные силы. И она почти забыла о третьей. Почти. Она уединилась в библиотеке, пытаясь найти убежище в книгах, но стоило ей взять в руки фолиант, как в сознании, словно удар хлыста, прозвучал хриплый, насмешливый голос: «Умаялась, львенок? Мечешься между холодной сукой и теплой телкой?» Гермиона вздрогнула так сильно, что чуть не уронила книгу. Это был было грубое, прямое вторжение. «Они играют с тобой. Нарцисса хочет приручить, сделать своей изящной игрушкой. Андромеда — приголубить, спрятать от злого мира. А ты... ты хочешь большего. Я чувствую это. В тебе горит огонь, которому тесно в их клетках» Гермиона попыталась выстроить ментальный щит, но голос Беллатрикс просто рассмеялся — резко, отвратительно. «Не выйдет! Ты думаешь словами! А я говорю с тобой на языке крови! На языке плоти!» И тогда в её сознании вспыхнул яркий, осязаемый образ. Укус. Её собственная губа, зажатая между зубами, и медленная, сладковато-соленая капля крови на языке. А затем дикое, животное удовлетворение, последовавшее за болью. Гермиона ахнула, отшатнувшись от стола. Сердце колотилось где-то в горле. «Боишься? Напрасно. Боль — это единственная правда. Все остальное — слова, условности, ложь. Они предлагают тебе маски. А я предлагаю тебе сжечь их все дотла» Новый образ. Уже не боль, а жар. Схватка в подвале, пот на коже, хриплое дыхание, переплетенные тел не в объятиях, а в борьбе. И тот миг, когда борьба переходит во что-то яростное, первобытное, где нет места мыслям, есть только инстинкты. «Они хотят обладать тобой. А я... я хочу, чтобы ты стала моим отражением. Таким же диким, свободным и сильным. Сбрось их ошейники. Позволь себе ЧУВСТВОВАТЬ!» Гермиона стояла, опираясь о стеллаж, дрожа всем телом. Это было отвратительно и пугающе. Но... черт возьми, реалистично. Беллатрикс не предлагала ей короны или очага. Она предлагала ей стать зверем, сбросить кожу отличницы, героини, реформатора — и стать тем, кого она всегда подавляла в себе. «Твое тело не лжет, — нашептывал голос, становясь тише, но проникая глубже. — Оно трепещет от прикосновения одной, тает от рук другой. А сейчас... что оно делает? Скажи» Гермиона не могла солгать. Её тело... отзывалось на этот дикий зов. Между ног пульсировало темное, стыдное возбуждение. От образов боли, борьбы, животной страсти. «Рано или поздно ты сама захочешь сорваться с цепи. И когда это случится... я буду рядом. Готовая встретить тебя в темноте» Присутствие исчезло так же внезапно, как и появилось. Оставив после себя оглушительную тишину и тело Гермионы, разгоряченное, смущенное и до ужаса живое. Она медленно опустилась на пол, спрятав лицо в коленях. Теперь у нее было три искушения. И самое страшное из них заключалось в том, что она больше не могла сказать, какое из них было для нее наименее опасным. Потому что голос Беллатрикс говорил с той частью ее самой, существования которой она всегда боялась. И эта часть теперь отчаянно рвалась на свободу. Ночью Гермиона ворочалась на шелковых простынях. Тело, возбужденное дневными вторжениями, не находило покоя. Каждое нервное окончание будто оголилась, и малейшая мысль отзывалась волной тепла в самых сокровенных местах. Она зажмурилась, пытаясь прогнать навязчивые образы, но стоило ей погрузиться в дремоту, как сны накатили, плавно перетекая один в другой, стирая границы между реальностью и вымыслом. Сначала ее окружил холодный мрамор и запах морозного воздуха. Она стояла на коленях, а холодные пальцы Нарциссы вплетали нити жемчуга в её волосы. Каждое прикосновение было подобно уколу тончайшей иглы, за которым следовала волна обжигающего холода. — Королева должна быть безупречна, — шептал над самым ухом сладкий, ядовитый голос. Губы Нарциссы коснулись её шеи, и лёд растекся по коже, заставив сердце бешено биться. Во сне Гермиона выгнулась, подставляя больше кожи, жаждая этого парадоксального сочетания — леденящей ласки и пылающего ответа собственного тела. Холодная рука скользнула под тонкую ткань ее одежды, ладонь легла на живот, и от этого прикосновения, полного властного обладания, перехватило дыхание. Но мраморный зал начал таять, как мираж. Холод сменился удушающим теплом. Гермиона лежала, раскинувшись на грубых шкурах перед очагом, а руки Андромеды — теплые, намазанные пахучим маслом — медленно втирали его в её спину, плечи, изгиб поясницы. Каждое круговое движение ее ладоней было обещанием безопасности, растворения, забвения. — Ты дома, — звучал тихий голос, и Гермиона чувствовала, как её тело тяжелеет, пригвожденное к полу этим блаженством. Ее пальцы вцепились в шкуру, пытаясь найти опору в нарастающем чувстве, граничащем с исчезновением. Одна рука Андромеды задержалась на её бедре, крепко, по-хозяйски, и во сне это вызвало не протест, а глубокий, стонущий выдох. И тогда тепло очага вспыхнуло адским пламенем. Шкуры под ней стали грубым камнем, а запах лаванды сменился едким дымом и медью. Грубые пальцы впились в ее волосы, откинув голову назад. Перед ней возникло лицо Беллатрикс — искаженное неистовой, голодной страстью. — Чувствуешь? — ее хриплый шепот обжигал губы. — Это и есть жизнь! Их тела столкнулись в схватке. Колени, локти, зубы — все было оружием и лаской одновременно. Укус в плечо послал по нервам ослепительную волну боли и наслаждения. Гермиона ответила ей, вцепившись в черные кудри, и дикий, победоносный рык Беллатрикс отозвался эхом в её собственной груди. Не было ни прошлого, ни будущего, только яростное, почти животное настоящее, где они были двумя стихиями, сливающимися в уничтожающем экстазе. Образы смешались. Она прижималась к ледяной груди Нарциссы, а её губы искали во рту вкус дикого меда Беллатрикс. Теплые руки Андромеды обвивались вокруг её талии, приковывая к месту, в то время как всё её существо рвалось в безумную пляску с тенью. Она теряла себя, растворялась в этом триединстве желания, и каждая из них требовала ее целиком — душу, разум, тело. Она проснулась от собственного стона. Простыня была сброшена, тело покрыто испариной, а между ног пульсировало влажное, не проходящее возбуждение. В темноте комнаты ей почудилось тяжелое дыхание Нарциссы, лавандовый шлейф Андромеды и дикий оскал Беллатрикс. Она больше не была пленницей. Она была вожделенной добычей, и сама жаждала быть поглощенной. И самое ужасное было то, что, прислушавшись к стучащему в висках сердцу, она уже не могла сказать, чего хочет больше — короны, очага или гибели в объятиях тьмы. Следующим днём после того сна, напряжение в доме достигало точки кипения. Воздух в библиотеке, где Гермиона пыталась сосредоточиться на своей работе, был густым от немой вражды между Нарциссой, холодно наблюдающей за ней с противоположного кресла, и Андромедой. Сёстры чувствовали и знали, что снилось их львице в эту ночь. И потому были напряжены сильнее обычного, боясь оставить Гермиону одну и потерять над ней контроль. В этот момент дверь в библиотеку с глухим стуком отворилась. На пороге была Беллатрикс. На щеках горел румянец лихорадочного возбуждения. Сдерживающие браслеты на её запястьях дымились, казалось, их сила была ослаблена. — Скулишь, как щенок, Кричер! Эльф, запуганный до полусмерти скрылся из виду. Беллатрикс вошла и обвела взглядом библиотеку, её губы растянулись в оскале. Нарцисса резко встала, ее лицо побелело. — Ты не можешь... Чары на твоей комнате... — Молчи, Цисси. Думаешь, двери, парочка заклинаний и стражи могут удержать меня? Вы сидите тут, как мыши в западне, а буря играет в нас. — Её взгляд упал на Гермиону, и в нём вспыхнул знакомый огонь. — А наша львица… пытается притвориться котёнком. Достало! Пальцы Нарциссы сжимали палочку в боевой готовности. — Белла, ты в своём уме? — О, да. Впервые за долгие годы! — рассмеялась Беллатрикс. — Сердце и дом проснулись! Требуют крови! — Она резко развернулась к Андромеде. — Ты сулишь ей суп и тёплые носочки! — Затем к Нарциссе. — А ты — трон и корону! Вы предлагаете ей вещи! А она… — Беллатрикс шагнула к Гермионе, — она должна стать гневом, силой, стать нами! А не топтаться на пороге! Её психический вопль, усиленный магией «Сердца» и яростью грозы, сломал последние преграды. Всё вырвалось наружу. — Замолчи! — вскрикнула Нарцисса, и ее палочка метнула в Беллатрикс ослепительную искру. Та отбила заклинание диким взмахом руки, с наслаждением вдохнув воздух, пахнущий озоном и мощью. Книги на полках задрожали. — Да! Да! Вот так! Чувствуй! Злись! Андромеда, пытаясь остановить их, бросила заклятье оков, но оно, отражённое яростью Беллатрикс, задело люстру, и та с грохотом рухнула на пол. Хрустальные осколки разлетелись по комнате. Гермиона стояла в эпицентре, оглушенная, пытаясь крикнуть, чтобы они остановились. Но ее голос тонул в грохоте. Она видела, как три сестры, связанные кровью и ненавистью, уничтожают наследие своего же рода из-за неё. И это зрелище было одновременно ужасающим и завораживающим. И тогда она почувствовала это. Глухую, всепоглощающую ярость самого дома. И эту ярость вело к ней — к единственному, кто сохранял хоть крупицу рассудка. Энергия хлынула через нее, как удар тока. Не думая, повинуясь инстинкту, Гермиона шагнула прямо в перекрестье заклятий, подняла руки и вложила в свой крик всю волю и мощь, которую дом ей дарил: — ХВАТИТ! Слово прозвучало не как просьба, а как приказ, подкрепленный силой столетий. И дом повиновался своей новой хозяйке. Магия сестер рассеялась с оглушительным хлопком. Все предметы, летавшие по воздуху, замерли и мягко опустились на пол. В комнате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием четырех женщин. Беллатрикс стояла, широко ухмыляясь, с восторгом глядя на Гермиону. Нарцисса и Андромеда смотрели на нее в немом шоке, видя в её фигуре не девушку, а воплощение воли древнего рода. Гермиона, дрожа от выброса адреналина, опустила руки. Она обвела взглядом сестёр. — Следующий, — произнесла она вслух, и ее голос эхом разнесся по залу, — кто посмеет поднять палочку без моего разрешения, ответит перед Ним. Понятно? Молчание было красноречивее любых слов. И это была тишина перед бурей, которую теперь контролировала она.