Щенки

Чьи-то руки тянутся к такому желанному лицу. Вокруг темно, сплошная тьма и пустота, но контур человека, к которому так и рвутся руки, едва не ломая сухожилия, очерчивает каким-то желтоватым светом. Он очень похож на солнечный. Счастливый и яркий, безмятежный. Этот человек улыбается. Мягко и нежно, будто успокаивающе, настолько искренне, что руки все-таки дотягиваются и хватаются за край одежды, будто это единственное во всем свете, но так и есть. Этот человек среди пустой черноты – единственный реальный. Это Кевин. И он усмехается, чуть кривя глазами от мимики, и кажется, что все эти черты лица так знакомы. Будто он видел их очень много, но не обращал внимания, что сам смотрит слишком долго. Чуть раскосые глаза, зеленые и глубокие, не болото и не изумруд – это густая лесная глушь, красивая, далекая, завораживающая и опасная. Эти клычки, чуть торчащие вперед, но совсем не сильно, мягкие, но искусанные губы, однако не столь сухие, как у него. Острый нос без единой горбинки, что странно, ведь руки отчетливо помнят его очертания и вмятину, что он там не раз оставлял. А, она есть. Совсем затянулась, но осталась навсегда, и от этого внутри колит виной и наслаждением одновременно, что из этого правда лучше не разбираться. Густые брови, сведенные к переносице всякий раз, когда он думает очередную остроумную шутку, и которые тот на спор с ним же выбрил полностью, еще пол года будучи предметом обсуждений и смеха Сета. Эта шея, за которую он так часто хватался в порыве злости и ключицы, прятавшиеся под футболку. И наконец эти руки, сухие но сильные, когда тот действительно хотел драки, торс, что не раз приходилось лицезреть на физкультуре и в раздевалке, при этом непременно отвешивая какой-то бред, пытаясь скрыть смущение и какое-то восхищение за отвращением, подкачанные ноги от постоянного бега Кевина по утрам, что он видел всего пару раз, прохаживаясь ночами и до рассвета улицами. Это все – Кевин. И он улыбается ему, мягко кладет теплую ладонь на его, отцепляя от футболки и удерживая у себя, и тут Сет понимает, как ему все это время было холодно. Вокруг так тихо, не слышно даже стука сердец, будто они оба уже давно мертвы, только в этом раскладе они могут так долго смотреть друг на друга. Хотя… уже нет. Кевин сжимает его замерзшие руки, греет и приближается ближе. Так долго, что Сет хочет быстрее, но руки столь длинные, что кажется, они содержат все десять лет их ссор, переменчивых настроений и долгих взглядов уже не из ненависти, неприязни или чего-то еще. Они просто смотрят, думая о чем-то своем, но никак не подходят ближе. Как сейчас. Так, как Кевин сейчас приближается все быстрее, и Сет чувствует, как тянется тоже. До их губ миллиметр. Он слышит наконец дыхание, чувствует чужое разгоряченное лицо у своего. И Кевин целует его губы. Такие ужасно шершавые, истерзанные зубами и руками, но он не жалуется, совсем нет. Только топит их дыхание в поцелуе, медленном и четко ощутимом, чтобы хоть где-то они смогли его чувствовать. – Никто не сможет быть с тобой так, как я, милый,- шепчет Кевин в их приоткрытые и горящие огнем рты, и Сет хочет еще. Хочет и тянется ближе. Но все заканчивается. Резко и быстро. Ощущается, будто наживую вырвали кусок плоти, как скотч отодрали. – Сет! Сет! Сет! Ну проснись, Сет! Глаза резко распахнулись, подорвав Сета на кровати, будто она в миг загорелась. Приглушенный то ли вдох, то ли хрип сорвался с губ прежде, чем он окончательно раскрыл веки, отшвырнув туман и тьму с мягким свечением. – Сет! – Да что, блять, такое?- он вымученно простонал,- С утра мне мозги ебут, твою мать, я даже глаз не открыл и… Он утих и уткнул голову в ноги, что успел когда-то сложить позой лотоса. Сет начал дышать не сразу, только выпроводив Виолетту из комнаты и хлопнув дверью. Ванной. Он дышал, дышал и не чувствовал что дышит, не слышал собственного дыхания и не чувствовал в легких. Это паника. Это просто паника, в которой он варится вот уже какой год. Десятый прошел. Как мама завела нового отчима и перестала быть ему матерью. Десять лет прошло с момента, как он пошел в школу. Как он впервые увидел Кевина и тот окликнул его, назвав каким-то детским обзывательством, а Сет поставил ему подножку и засмеялся в голос, привлекая всеобщее внимание на линейке. Сколько таких линеек с таким же исходом было? Еще девять. И Сет почему-то не хотел, чтобы что-то поменялось и в этом году. Он невесело хмыкнул, сползая по запертой двери и хватая воздух, будто это помогало. Он почти готов был засмеяться, но почему-то заплакал. Сука. Нет. Не сейчас. Ему вставать на смену, наверное он уже проспал, раз его не могли добудиться, ведь он застрял в… кошмаре. Да это кошмар. Настоящий. – Сука, сука, сука,- Сет шептал это себе в колени и чувствовал, как по лицу стекают соленые капли, превращаются в волны и затекают прямо в рот. Губы дрожали, все еще физически ощущая чужие, горячие и те, что должны быть противными. Все мужские губы должны были быть противными. Губы Кевина должны были, но почему… Глаза поймали шкаф. С полотенцами. Он смотрел на него, долго ли, не знал, руки дрожали так, что мерцали перед зрачками надоевшим насекомым. Ну, он ведь не может, из-за такой мелочи. Но голос в собственной голове перекрикивал ворох мыслей простым «Нет, не мелочи». Он думает о таком многом, что не думает ни о чем, хоть как-то успевает заметить и услышать, даже разобрать все мысли, пролетевшие в голове от самых ужасных к еще более ужасным, но к тому и противным. В ушах гудело, кровь ли это стучала по сосудам или же это Сет бил себя по голове, хрен знает. Он просто отключился. Сзади за дверью слышались голоса детей, а он не слышал больше ничего. Перед глазами стоял лишь Кевин. Кевин Кевин Кевин. Везде один Кевин. Но это не было только кошмаром, странным сном, ведь он знал, подсознательно тогда понимал, что это сон, и все равно не желал просыпаться. Ему надо со всем разобраться, он непременно это сделает, наверное, но потом. Ни когда, мотая головой в разные стороны, чтобы не видеть посреди своей ванны знакомые очертания, тянущиеся к нему, параллельно разгребая полотенца, почти с облегчением наркомана вынимая лезвие. Он идиот. Беспросветный идиот с нестабильной психикой и желанием вредить себе при любых обстоятельствах. Даже, когда это не требуется, но тогда возникает резонный вопрос, проносящийся в голове с неугасающей скоростью. А какой тогда выход? Поговорить? Для Сета это всегда было проблемой, но если бы это была девушка, а не чертов Кевин, все было бы проще. Все было бы проще, будь он девушкой. С первым надрезом он вспомнил еще один комментарий, под постом про первые поцелуи и скривился то ли от боли, то ли от осознания схожести, ладно, идентичности ситуации: «Мне мой друг на серьезе сказал, что будь я девушкой – поцеловал бы прям на месте. Может сказать ему…?». Кевин уже ему сказал. То, что не могло уложиться ни в голове, ни в теле, ни в его представлении о мире. Со вторым порезом слезы стали понемногу утихать, но гул в ушах и голове продолжался. Эта другая рука, он не должен допустить прошлого раза. «Ты боишься того, кем являешься. А являешься ты гребаным пидором.» – Блять,- Сет зашипел и зажмурил и так ничего не видящие глаза. В них заслезилось, и опять участилось дыхание, что только что начало приходить в норму. И все стихло. Только эта фраза на повторе, все тише и тише, будто отдалялась эхом. Только звук капающей на пол крови, смешанной со слезами. Только блеск лезвия, царапающего обратной стороной подушечки пальцев. В следующую секунду он выпустил его из рук и отшатнулся в сторону, будто от гранаты. Но чеку он дернул еще в тот момент, когда понял, что хочет остаться во сне или не знать его никогда, поэтому та уже давным-давно взорвалась в его руке. Это больно, но не больнее, чем признание самому себе. Что он и правда боится. Что Кевин опять прав. Что… – Нет,- он перебил себя вслух, но достаточно тихо, чтобы никто не услышал его сквозь тонкие стены. Сет отсутствующим взглядом пялился на правую руку. Она болела еще сильнее. Чертов прошлый порез был на левой, теперь на этой руке он тоже лицезрел нечто противное и жутковатое на вид. Если долго на это смотреть, может вывернуть желудок, но Сет зашивал это. Не раз. Он не помнил, как оказался на полу, но с него пришлось вставать очень медленно, чтобы не потерять сознание и сесть на край ванны, подставив руку над ней, чтобы хоть на пол не так сильно капало. Эта попытка даже в собственных глазах выглядела жалкой. Всего три пореза, а столько мороки. Страшно, что вообще-то это все звучало как обыденность. Промывка раны, накладка бинтов или зашивание иглой. Горизонтальные линии превратились в приглаженную кашицу на правой руке, и отвратительную, с рубцами кое-где – на левой. Изрезанны были не только предплечья, само плечо, конечно же, левое и обе ноги пострадали не так сильно, но многолетние полосы напоминали складки на одежде, после годового ношения их не сложенными и скомканными в спортивной сумке. Сета бы скорей стошнило именно от этого, а не свежей раскрытой раны. Хотя это зрелище тоже было не из приятных. Кожа буквально выворачивалась наизнанку, проступая пятнами и сгустками крови, от которой Сет попытался избавиться. Сука, прекрасная суббота. Хотелось закричать во всю глотку, но Сет вновь стиснул зубы. Не думать о Кевине. Не сейчас, иначе вгонит себя в еще большее дерьмо. Нужно просто дотерпеть до дома. Пульсация заставила опять зажмуриться. Сет пожелал бы больше не открывать глаза. Каждый раз выходя из дома я оставляю на столе предсмертные записки Иду не глядя на дорогу но она приводит обратно перечитываю и сжигаю Я так боялся жизни что тысячу раз симулировал самоубийство Мне бы хотелось проснуться человеком свободным с отрезанной памятью До самого вечера все было затуманено. Поставить эспрессо… Почистить машинку… Залить молоко.., а что еще? А, да этого нет в меню… ага… да, и вам того же, идите вы в задницу… Так, что-то… а, эспрессо. И Сет не был все это время где-то в прострации, напротив. Он знал, отчетливо, где находился, но признавать, что все мысли были заняты лишь сраным сном всю смену, было просто паршиво. Но не так мучительно, ведь это не прямой контакт. Потому что после того, что случилось, они так и не говорили. Не виделись. Сет просто вбежал в дом, наскоро умывшись даже не ходя в душ, переоделся и увалился в постель. И провалился в этот сон. В эти объятия, эти губы. – Мы закрываемся,- буркнул Сет себе под нос, протирая стойку перед тем, как уйти и погрузиться в очередной сеанс психоза, ведь терапией это назвать было еще труднее. Но замер, услышав голос, выстроенный в идеально-фальшивой манере. – Для меня тут небольшой пропуск,- бросил Кевин, закрывая за собой дверь и дожидаясь, пока злосчастный колокольчик заткнется и перестанет позвякивать под потолком. – Это не дает привилегий выпрашивать кофе. Я уже все почистил, так что выметайся. Либо я запру тебя здесь,- чуть погодя, добавил Сет. Он с вызовом гляну ему в глаза. Так, как смотрел на Бориса в редкие моменты проявления мужества, а не слюнявого мальчишки. И от мысли, что он смотрит на Кевина так, внутри все съёживалось настолько, чтобы рука под стойкой чуть дернулась. Тот очевидно выдавал напряжение расслабленностью, будто не знал, что Сет сумеет понять, что к чему. Будто не у Сета всю ночь, утро и весь сегодняшний день в голове крутился не он. Будто не у него в голове сейчас шла полномасштабная война между здравым смыслом и непонятным влечением. Но вместо того, чтобы что-то сказать, Кевин послушно сел в кресло. Молча, будто ждал, что Сет заговорит первым, и от этого злость начала нарастать в груди сильнее. Потому что, блять, это он должен прийти к нему и спросить, какого хрена это вообще было. Вот только Сет мог спросить тогда, но предпочел ударить. Будто это именно та реакция, которую он и хотел. – Ты,- позвал Сет, только чтобы Кевин повернул на него голову и перестал притворно рассматривать картину на стене,- Ты специально это сделал? Чтобы что? – Что? Не понимаю, о чем ты. – А, ты теперь в идиота решил играть,- нервно, даже чересчур выдохнул Сет и хмыкнул, отворачиваясь от него к стене и опираясь руками о стойку позади себя, чтобы ненароком не свалится, руки жгло адски. Особенно после этого невинного и ничего не понимающего взгляда. – Сам же сказал,- вдруг ожил Кевин спустя минуту молчания, разбавленную только пьяной стычкой где-то за зданием,- мы – никто. Зачем целовать того, кто «никто»? – У меня, блять, тот же вопрос,- Сет от чего-то перешел на что-то между низким голосом и шипением,- или кем ты там меня считал? – Другом. Сет ожидал услышать что угодно. Любую колкость, любое оскорбление или смех. Но не того, чего боялся больше всего. Он ненавидел это слово. Гораздо проще было вырвать его изо рта, чем дать произнести. С этим словом проблем становилось еще больше, но не настолько, что, правда, происходило. Повисла тяжелая тишина, которой сам Сет настолько боялся достичь с Кевином, ведь именно с ним молчание было лучше всего. Почему-то. Потому что друг? Блять. – Это ведь ты дал номер Лене?- зачем-то спросил Сет, хоть и не желал продолжать разговор. – Какой ты догадливый, аж страшно,- Кевин скорее выплюнул это, чем сказал, с сарказмом и иронией, но, глядя ему прямо в глаза, Сет не смог бы разглядеть и намека, а с недавних пор он понял, что знает его даже слишком хорошо. – Зачем? – Хотел кое-что для себя понять. – Ты, блять, в сериале? Отвечай нормально,- у Сета сдавали нервы, но он продолжал, стискивая кулаки до боли. Он знал, что ничего сейчас не добьется, даже не знал, чего хочет добиться. Но он не хотел отпускать его так просто. Он мог уже давно уйти из кофейни, заперев ее или нет, да неважно, мог бы и просто молчать, ударить за то, что вообще коснулся его. Коснулся, прямо как кое-кто из его глубины сознания, от кого он так мечтал убежать. Но он держал Кевина ближе. Он не хотел его пускать, это слишком плохо. – Я хотел увидеть, что ты будешь делать, подойди к тебе другой человек. Ты бежишь от других, запираешься на миллионы замков, но тогда почему согласился с ней гулять, хоть я и видел, что ты не хотел, а потом еще и встречаться начал? Тебе не кажется, что это немного противоречиво? – Во-первых, это не твоё дело. И ты не всевидящее око. А если ты так думаешь, то ты полный идиот. – Может и да, но... ты же ей ничего не сказал, да?- Взгляд Сета замер, как и все тело. Его настолько видно насквозь? Нет, никто другой этого не замечает, это Кевин слишком много смотрит на него, слишком много анализирует, словно он опять крыса в клетке сумасшедшего учёного. И самое страшное, что он был прав каждый раз и прекрасно это знал. – Если молчишь, я попал,- констатировал Кевин, но от победы в его глазах не блеснуло ничего, напоминающее злорадство или радость,- ты боишься. Но все равно пошёл на что-то новое, надеясь, что так сможешь выбраться. Ты думал, она сможет тебя вытащить? Никто не сможет это сделать, кроме меня, милый. От этих слов внутри встал ком размером с печень. Сет смотрел чётко глаза в глаза и не видел того Кевина, которого привык. В зеленых огнях бушевала буря, что-то невообразимо огромное и бешенное, еле удержимое, что-то, что не видел даже Кевин. Или же не понимал этого, выдавая за что-то другое. Сет даже пропустил обращение, от которого почему-то веяло не злорадством и холодом. Это была угроза. – Что б тебя,- рявкнул Сет и грохнул руками по столешнице, они взвыли от боли,- Чего ты от меня хочешь!? Да что ты обо мне знаешь,- процедил он сквозь стиснутые зубы, чтобы, в конце концов, не использовать кулаки,- что ты знаешь, чтобы делать такие выводы, а? Кем ты себя возомнил? Думаешь, я опущу голову вниз, пролепечу «да» и кинусь плакать тебе в плечо? Я тебе не эксперимент и не развлечение. Не ебаный кроссворд,- внутри все пылало. От обиды, что тот прав, от чувства, не дававшего отступить от своей, придуманной для себя же правды, от шума в голове. Сет выдохнул, настолько резко и тяжело, что Кевин вскинул голову на него, но не увидел ничего за волосами. Он все же опустил голову, но не для принятия его правды или мнимого поражения, хоть никакой схватки не было, чтобы не смотреть ему в глаза. Чтобы не увидеть в них что-то, похожее на свои. Но он знал, что со стопроцентной вероятностью увидит собственное отражение в его зеленых огнях. – Уходи, Кевин. Пожалуйста, уйди и больше не появляйся здесь,- устало выдохнул он, и почувствовал, как внутри что-то обвалилось. Опять цунами? Нет, скорей тройная лавина, такая, что на огромной скорости неслась к слизистой, накапливаясь слезами. В его жизни должно остаться что-то одно. Доверие и бегство не может жить в нем и не разрывать на части. Нужно избавиться от чего-то одного, и этим чем-то станет новое, непонятное чувство, которого Сет боялся, как огня. Ему было комфортно в своих проблемах, комфортно вариться в них одному и Кевин все испортил. То, что Сет не хотел видеть его глаз, говоря эти слова, означало только одно – он начинает привязываться, начинает верить. И это опасно для них обоих, у Кевина ещё есть шанс сбежать из ямы, куда Сет провалился так давно, без шансов вырваться. В голову слабо ткнулось чувство дежавю. Дважды. Как он уже срывался на него, как переставал кричать и просто просил уйти. И вот он снова это делает и Кевин вновь молчит. Сет знал, что сейчас произойдет, но не хотел, чтобы Кевин поступал, как должен. Пусть он окажется мудаком, пусть посмеется, пусть поднимет его голову, пусть коснется и поцелует опять. Что угодно, чтобы Сет смог выплеснуть накопленные эмоции по-другому. Силой. Но Кевин благородная сука, и Сет пропустил конкретный момент, когда это произошло. Может, это было всегда, просто скрывалось за бранью и скотским смехом в лицо, когда по нему прилетает кулак. И Кевин, правда, молча развернулся, пусть сейчас стоял намного дольше прошлого раза и всех до него, тихо вышел, придержав за собой дверь. Но все же скрип в самом конце подкатил слезы к самому краю пропасти и столкнул вниз. Градом. Сет только сейчас понял, что стоит в кромешной темноте, слышал каждый его шаг, но не понял, что свет потух, и сейчас даже не хотелось думать, что Кевин давал ему право рухнуть на кафельный пол и сложится пополам от невыносимой боли. Не от ран, хотя казалось, что они раскрылись все разом, причем вдоль, что кровь стекает по его рукам, но ничего нельзя сделать. От ужасной головной боли, будто внутри нее пальнули из бомбы. И продолжали, все громче и громче, сильнее пробивая стенки черепа криками и беспорядочным шумом. Они заставляли Сета вцепиться ногтями в колени и не переставая пытаться вдохнуть, но воздух украли прямо из-под его носа. Сет слышал собственный сдавленный хрип, но он в месте, где никто не сможет его услышать, хоть где-то он сможет дышать громче положенного, если сам себе позволит. Кевин везде. Во снах, в мыслях, в воздухе, что, наконец, попал в легкие и его захотелось вырвать оттуда вместе с органами. Это противно. Ужасно противно. Перебирать отвратительные мысли в голове, будто зарываясь рукой в ведро сырых отходов, сваленных в кучу, перед этим выуженных из мусорки. Да, вся его голова сплошная помойка. Он не может думать о таких вещах, не сейчас. Но в нос бил этот запах, что успел впитаться в сознание в тот короткий миг, когда Кевин был слишком близко, а по телу бил ток слов. Его голосом, что успел он выучить наизусть, до последней тональности. Наверное, с тем, кого ненавидят, так не поступают. И те, кто ненавидит, не выключают заботливо свет, зная, что Сет на грани ебанной истерики и срыва, но понимая, что ничем не поможет. Те, кто ненавидят, не целуют. Те, кто ненавидят, не думают о том, что бы было – ответь он. Тогда кто они, блять, друг другу. Друзья? А разве друзья это делают? Наверное. У Сета почти не было друзей, с которыми комфортно даже молчать. Единственный, что когда-то был и тот снится в кошмарах. Руки все же впиваются в пропитанные бинты, стискивая и делая еще больнее. И эти бинты тоже отдал ему Кевин. Кевин. Кевин. Кевин. Везде только один Кевин. От него надо бежать, бежать от самого себя. «Ты просто боишься себя. Того, что ты гребанный пидор» Все даже хуже, чем Сет думал. Он уже привязался. Уже доверяет. Сука. Кевин не должен был оказаться настолько глубоко, чтобы его приходилось вырезать, но он уже там. Подозрительно желанно там. Но слишком болезненно держать внутри то, что разъедает организм, как бы дорого оно ни было, да? Сет всегда думал именно так.

***

Соленая вода, ужасная на вкус, до сих пор стояла в краешках глаз, моментально закрывшихся, как только Сет переступил порог спальни. Даже не переодевшись, он просто свалился в кровать, не заботясь о том, что кому-то это не понравится. Даже не стянул с руки перекрывающий края бинтов браслет с шипами, который так часто царапал лицо обидчиков. И Кевину тоже. Впрочем, до утра к нему никто и не смел прикасаться, даже Сем, что по-любому же чувствовал, что это не просто усталость. С трудом разлепив глаза, Сет убедился, что дошел до кровати и не вырубился прямо в кофейне. Еще и из-за того, что браслет упирался в щеку, оставляя чуть заметную вмятину. Господи, как же хорошо, что сегодня выходной. Сегодня можно было полежать на несколько минут дольше в постели, немного дольше чистить зубы и даже глянуть на себя в зеркало. Вот только бинты он не сменил, ведь даже до ванной не дошел, так что пришлось с шипением отклеивать от руки влажную ткань и с тихим чваканьем швырять в умывальник. – Эй,- перед его лицом помахали, и Сет опять проснулся, кажется, третий раз за это утро,- ты здесь вообще? – А где мне еще быть, придурок,- Сет вяло откинул руку Сема от себя и ткнулся носом в тарелку, совершенно бесполезно ковыряя еду, ведь в горло в итоге не пролез и кусок. Сет думал, что сегодня будет лучше, что он сможет нормально разговаривать и хамить, но было так паршиво, что даже Виолетта ненадолго отстала с играми, утащив Свету за собой в комнату и мучая уже ее. Голова гудела, руки жгло и саднило, а ноги подкашивались – смертельное комбо, ничего не сказать. Тело будто не хотело нормально слушаться, но Сет, как мог, это скрывал. Борис после случая с Максимом не бунтовал и, хоть Сет знал, что это лишь временно, все равно решил ненадолго успокоиться, оставаясь начеку. Может поэтому Сет впервые днем лег на свою кровать и захотел по-настоящему уснуть, но вместо этого разглядывал потолок. Сет всегда думал, что его отношения с Кевином это банальная взаимовыгода. Кевин провоцировал его на эмоции, получая какое-то мазохистское удовольствие или что-то еще, а вот Сет бил и выпускал пар только чтобы не сорваться на ком-то из детей. Сет никогда не считал это что-то между ними ненавистью, так, говорил, чтобы поддерживать образ и чтобы была причина хамить в ответ, бить сильнее, оставляя на школьной стене отпечаток крови из чужого носа. Вот только, какую выгоду получал Кевин, он не задумывался и когда решил, понял, что почти ничего о нем и не знает. Может, он и правда получал кайф от его кулаков, может, только прикидывался, а может и все сразу. Только месяц назад Сет бы только послал человека, сказавшего дичь вроде «Кевин хотел, чтобы ты смотрел н него, привлекал внимание единственным способом, на который ты откликался», а сейчас эта мысль сверлила голову сама. Не случайная, вполне сильная, чтобы задержаться в голове на целое утро и продолжать уже тарабанить молотком по черепу при каждом лишнем телодвижении. Будто Сету мало своих проблем. Будто ему так хотелось влезать в странную недодружбу с тем, кого в идеале хотел бы ненавидеть. Но он сам втянул себя в это, ему и разгребать. Вот только как? Сказать «Уходи»? Послать, ударить, как всегда, что он вообще-то уже сделал? Сбежать? Или вообще «извини, я к тебе ничего не чувствую»? Это точно будет ложью, как бы ни хотелось этого признавать. Что-то он чувствовал точно, только вот, что конкретно, было неясно. Или весьма очевидно. Настолько, что Сет, как ребенок, специально закрывал руками уши и зажмуривался, крича во все горло, чтобы никакие звуки до него не долетели. Сет уже сказал Кевину уйти, и он ушел, даже если и не хотел, во что до сих пор не верилось. Вообще не верилось, что кто-то может из всех людей выбрать его. Типа, он сам бы себя не выбрал. А Кевин знает слишком многое и наверняка понял, что произойдет через несколько секунд, потому и ушел. Не хотел слушать истерику или знал, что ничем не поможет? Хотя, с чего ему вообще лезть в душу Сета, он уже там и уже ее изнасиловал одним своим присутствием. – Фу,- сказал Сет вслух и скривился. Точно не эта формулировка. Кевин медленно изучал, наворачивая круги вокруг, а потом резко вошел внутрь его головы и вынул из-за спины скальпель. Острым лезвием он выуживал все его мысли и сны, каждый страх и мимолетную радость он забирал себе, но почему-то это даже не ощущалось. Или ощущалось хорошо, как будто отдавал кость, что считал бесполезной в руки Палеонтологического музея. Наверное, потому что Кевин не врывался и не прорубал туда путь, Сет сам отворил в себе маленькую щель, еще в тот день на крыше, под скрип старого динамика, а потом только сильнее раскрывал. Но что такого там должно у него быть, что Кевин осмелился зайти внутрь. Это неохраняемая территория, даже скорей, заброшенная самим хозяином, заледеневшая и слишком разгоряченная одновременно. Будто задымленная от пожара, что потушили совсем недавно. Кевин потушил. Хрен пойми как, не укладывалась в голове картинка, но он ее видел и чувствовал. Но разве мимолетной влаги губ достаточно, чтобы избавится от огня? Конечно нет, значит, он затащил с собой оружие посерьезнее. Кевин силой всунул ему в голову фразу, что прокручивалась до сих пор, и ненадолго даже заставил в нее поверить. Может где-то глубоко Сет продолжает верить, а может и знает, что это правда, горькая на вкус с легким дуновением перца, опущенного в сахар. Правда на вкус как сигареты, которые успокаивали, одновременно убивая и вызывая нервозность. Но как бы это ни было опасно, Сет все равно курил, потому что видел выход, как в Кевине еще давно. Бред. Сравнивать человека и его чувства с сигаретами. Что бы там Кевин не потушил и что бы ни сказал, огонь разгорался по новой, даже с большей силой. Нужно либо тушить самому, либо звать на помощь профессионала. Или все вместе. Сет окончательно запутался в иллюстрациях своего воображения и раскрыл глаза. – Я в магазин,- кинул Сет на выходе, пролетев в своем мирке настолько, что уже и забыл, что куда-то собирался. – Совсем сдурел?- в коридор вышла Саша и укоризненно на него глянула,- Ты с утра на ногах не стоишь. – Мне лучше. Сету хотелось бы ее поправить на «С вечера», но он промолчал и ступил назад. Он видел, что Саша не собиралась его останавливать, ведь знала что он упертее барана, но все же сделала гримасу отвращения и, развернувшись, утопала назад в кухню. Сет на это почти усмехнулся, но сил не было. Ступая по жаре, он окончательно убедился, что это было плохой идеей. Ноги его слушались через раз, а голова от солнца разболелась пуще прежнего, да еще в животе было пусто и больно. Как и в руках и в порезах под бинтами, последними, что были. Это и была причина такого самопожертвования и очень уж медленной прогулки. У него снова дежавю. Вся его жизнь это повторение одного и того же, вот только впервые он не испытывал к этому что либо. В голове было до того шумно и больно, что все слилось в один противный писк, а с ним хоть как-то можно было существовать. И мыслей в ней не осталось, по крайней мере, Сет их не слышал, тупо шагая по дороге и только у магазина вспомнив, зачем пришел. И если туда он шел, будто на казнь, еле-еле медленно волоча ноги и спотыкаясь, не видя перед глазами почти ничего из-за шума в голове, то обратно домой он двигался так, словно его расстреляли и повесили за раз, не определившись до конца. Было даже больше, чем слишком плохо. Будто его заживо поедают вороны, пока он не может сделать ни единого движения, прикованный толстыми цепями. Ноги уже не шли и не волочились, казалось, через несколько медленных шагов он упадет и придётся ползти, ведь он просто не сможет встать. Так никогда не было. Да, порезы расходились, да было больно мыслям и телу, да было сотрясение кучу раз, но этого никогда. Может на него все слишком резко и неожиданно свалилось, а может то, что происходит сейчас и называется «слишком много думать». Писк. Тихий писк в ушах, заглушающий все звуки на дороге и вокруг него. Писк, оглушающий, словно гранатой. Голод и отсутствие сна, боль в руках и ломка в теле. Пелена перед глазами, в которых замаячил знакомый силуэт, но до этого уже не было дела. Способы сбежать, сказать и уйти улетучились, и осталась только нужда в чем-то крепком. Чтобы не упасть. Но ноги все-таки подкосились и в одно мгновение тело, почувствовавшее легкость и падение, уперлось во что-то мягкое, но настойчивое. На секунду Сет успел решить, что было бы неплохо и голову разбить, но поздно сквозь писк услышал знакомый выругавшийся голос и тяжелое дыхание прямо у виска. – Блять,- снова выругался Кевин, автоматически подхватив его за спину, когда Сет повалился вновь, - ты в норме? Э-эй? Не видя ничего перед глазами, Сет вырвался из рук, слабо сжимающих его и, чуть покачнувшись, постарался восстановить равновесие. Вопросы, а-ля, какого черта он тут забыл, отпали на последний план. Он уже все решил в кофейне, думать не о чем, пусть душу и кололо. – Отойди от меня,- прошипел Сет, стиснув зубы от боли в руках. Чуть затянувшийся порез слишком глубокий, от касания пульсировал в самую голову,- я сказал сьебись нахуй,- рявкнул он, когда Кевин подошел ближе, стараясь его схватить. Но в глазах вновь потемнело, сильнее, чем обычно, потому Кевину все же удалось его подхватить и удержать на месте, значит все совсем плохо. И в его глазах, мимолетно проплывших перед его, Сет видел не глумление, не смешинки и даже не интерес. Кажется, это было что-то, напоминающее беспокойство, но все произошло так быстро, что Сет не уверен. – Спокойно, песик, не рычи,- Сету захотелось не только рычать, а еще и дать ему в морду, но не смог даже руку поднять,- я просто хочу помочь. – Себе помоги, уебан хренов,- прохрипел он. В виске снова стрельнуло, и Сет машинально зажмурился. – Ну-ну, ты всегда такой злой, когда тебе нужна помощь? Не завидую твоей будущей половинке. Тут к моему дому ближе, дойдешь или понести? Кевин еще пытался изобразить что-то вроде шутки из своего родного образа, но молниеносно сдавал позиции, Сет это чувствовал даже в полу-обморочном состоянии. А с другой стороны, сейчас дома у него полно народа, не очень-то хотелось завалиться туда, истекая болью или того хуже – упасть в обморок где-то в лифте или на лестнице, по которой на пятый этаж ему пришлось бы ползти если тот не работает. – Еще чего,- все-таки буркнул Сет, но руки с шеи Кевина не убрал, что означало смирение, и Кевин невесело хмыкнул, видимо заметив, что на его колкость не ответили и просто сдались. Сукин сын, знает же, что все уж слишком херово, раз он принял руку помощи. Вопросы загрызли.Тебе б мои мысли, то Ты бы охуела даже от одной разбирайся, что со мной И кто из нас больной, если ты всё еще со мной. Демоны не спят. Ночью я уеду в ад. И ты одна можешь достать меня со дна. Сет правда старался не думать о произошедшем и не прокручивать в голове сон и реальность, что, казалось, уже давно перемешались в голове. Перед глазами и так все плыло, а еcли начать думать о том, кого он держит за шею и кому позволяет себя натурально тащить до дома, становилось совсем уж плохо. Даже не его дома. Чисто в теории, потому что на практике Сет бы не решился проверять, он мог бы вырваться из не особо крепкой, скорей удерживающей от падения хватки и доплестись домой. Вот только внутри и правда были почти все его домочадцы. Полная задница. Вся его жизнь, особенно она усилилась со сраной «Мэднесс» на злополучной крыше школы. Вот только Сет сам после этого пошел за Кевином. Сам приперся к нему домой еще больше месяца назад, сам с ним заговорил и, что само страшное: не отпрянул, когда чужие, чуть искусанные губы коснулись его. Он не оттолкнул сразу, хоть и пытался все это время списать все на шок и алкоголь – полный пиздеж, он мгновенно выветрился, сразу как он почувствовал у своего лица чужое дыхание, пусть и мимолетное. Кевин отстранился первым, и это пугало гораздо сильнее. Сет и правда не понимал, какого черта он тогда это сделал, как и то, почему сам же потом и накинулся с кулаками. Кевин сказал «прости», наверное, это слово вызывает в нем сильнейшее отторжение, ну, или же сам Кевин, другое решение Сет найти не смог. По крайней мере, пока по его рукам стекала кровь, и пока капали слезы на пол кофейни, и сейчас, не осталось ничего кроме тупой боли и… обиды? Наверное. Сет уже не помнил, каково это – обижаться или разочаровываться. Может, потому, что просто не забывал об этом никогда, живя только этими чувствами так долго, что и сам забыл о других. Сет даже не заметил, как они дошли, если точнее, как Кевин доволок его до своего дома. Только сейчас в голову пришло осознание, что одна его рука обхватывает чужую шею, а вторая крепко, насколько это вообще было возможно в его состоянии, вцепилась в рукав легкой ветровки Кевина. А вот пакета в руках Сета не было, он понял это, только услышав шелест за спиной своего провожатого, когда тот потянулся за ключами. Почему-то сама мысль, что Сет не в состоянии был дойти сам или хоть пакет нормально донести даже не ударили по самолюбию, которого и в помине не осталось. Только легкий укол в висок, отразившийся болью от разрывающейся и так черепушки. Пот на лбу скопился от жары и непонятного самочувствия, стекал по затылку и плавил кожу, пока двое поднимались на этаж, хоть и лифтом. Даже запаха мочи кошек или людей не чувствовалось. От тесного касания все равно становилось не по себе, чувство неприязни поглощала тупая боль и затуманенное сознание, способное только на скудный анализ. Ноги подкосились сразу на пороге, но Сет недаром так долго скрывал свои раны, чтобы не устоять в полуобморочном состоянии на ногах, когда это нужно. Вот только сейчас его организм поддавался гораздо сильнее, будто бы приняв Кевина за своего, будто мог позволить себе отключиться почти в незнакомой квартире. Будто уже начал доверять. Но Сет отмахнулся от монотонного бубнежа в голове, прошелся за владельцем квартиры в гостиную и плюхнулся на диван. Он только сейчас понял, как устал. По-настоящему вымотался, так, будто после срыва не спал несколько дней к ряду, занимая голову противными мыслями, едва граничащими с паникой. А, стойте, так и было. Сет едва не закатил глаза на собственные выводы, но воздержался. Любое лишнее телодвижение, словно эхо от стены, отдавало глухой болью в тело и острой – в голову, будто сзади на плече сидела его уменьшенная версия и лупила кулаками, параллельно еще что-то крича, показывая маленькими пальчиками в Кевина. Тот, к слову, до сих пор делал вид, что совершенно не переживает, но Сет видел, как подрагивали от нервов его пальцы, когда рука потянулась к его лбу. На секунду это даже понравилось, пока он не почувствовал странный укол вины, что тоже прошел так же быстро, он сам его смахнул. С раздражением, будто мошку со стола. Неожиданно прохладная ладонь в такую жару невесомо легла на его лоб, проверяя температуру, и, судя по взгляду Кевина, в его голове тоже творился такой же кавардак. Потому что они оба знали и помнили, что было, но оба молчали. И оба понимали, что сейчас пытаться говорить совершенно бесполезно, ведь Сет какого-то черта что-то забывший в его квартире, может в любой момент окончательно успокоиться под грузом чужой ладони и отрубиться. В прохладных пальцах все еще чувствовалась легкая дрожь, что Кевин, по всей видимости, старался унять, совершенно не подавая вида. Сет бы пошутил, да рот свело от усталости и унылого вердикта, что неумолимо слетел с потрескавшихся на жаре губ Кевина. – Да ты горишь, придурок. Как ты вообще в таком состоянии на улицу выперся? Сет не ответил, но Кевин и так знал, что услышал бы в ответ, поэтому заведомо закатил глаза. Но уже не так, как в прошлые разы, сейчас это выглядело как-то слишком нервно. Наверное он переживал, что Сета в добавок ко всему начнет тошнить и он запачкает ему диван и пол. Вот только эти мысли мигом вылетели и дали волю пустоте, когда Кевин выругался и упер руки в бока, словно заботливая мама, которой у него особо и не было. – И как ты умудрился заболеть? Лето же, господи… и где у нас градусник? Сука,- он приговаривал еще что-то, роясь по шкафам, и выглядел в какой-то степени забавно. Может даже мило, не милее собачонки, кружащей вокруг него и лающей снизу. Сет насильно мотнул головой, пока Кевин не видел и сморщился от узнаваемой боли. Лучше уж она, чем то, к чему он докатился в голове с этой температурой. – Кудахчешь как наседка,- все же выжал из себя Сет и криво усмехнулся, не потрудившись поднять голову со спинки. – Рот свой завали,- буркнул Кевин без особой злости. Наконец отыскав градусник, тот чуть не подпрыгнул от удовольствия, блеснувшего в глазах, и ими же глянул на Сета. Он поднес руку с приборчиком к нему и смотрел глаза в глаза, будто спрашивая разрешения. Сет хотел бы отказать, хотел бы послать и вырвать чертов градусник из руки, сказав что-то вроде «отцепись, идиот, я сам», но он знал, что сам он скорей разобьет прибор, очевидно, Дмитрия, чем что-то сделает. Поэтому Сет в качестве ответа отвел взгляд в потолок и чуть мотнул головой, мол, давай уже. Но Кевин еще секунд десять просто смотрел, словно не верил, но потом все же опомнился, когда Сет уже захотел что-то вставить, и оперативно, даже быстрее, чем нужно было, оттянул ворот безразмерной кофты и сунул градусник под мышку. Он смылся быстрее, чем Сет придумал шутку, но от чего-то сам не мог даже в голове что-то сказать. Само понимание факта того, что он буквально в квартире человека, десять лет его подкалывавшего и оскорбляющего, а потом получающего в морду. А потом выслушавшего, поцеловавшего, первым отпрянувшего и давшего ему самому покричать в единственном пригодном для этого месте – да, было очень странно. Может, даже слегка страшновато, или же у него окончательно туманится мозг. По ощущениям, не возвращался Кевин целую вечность, по факту Сет сказать не мог. Ему было настолько хреново, что повернуть голову в сторону висящих на стене часов становилось непосильной задачей. Тем не менее, когда он услышал пиликание градусника, Кевин, будто по команде появился перед ним, как из-под земли вырос, и выхватил у него градусник. – Аккуратней, ты, присмертник. Разобьешь своими неподвижными ручонками ртутный градусник – все тут поляжем,- Кевин наклонился и, выудив смертельно опасный объект, присвистнул, отставляя на столик чашку с только заваренным чаем, который Сет не сразу заметил,- Тридцать восемь и два. Пиздец, зачем тебе вообще на улицу понадобилось? Ладно, не отвечай. Кевин стал заметно суетливей и на этот раз действительно походил на вездесущую домохозяйку, наверное, родные стены подпитали этот образ. Хотя, лицо уже не оставалось непроницаемым, наверняка дома он всегда такой, Сет ведь не знает. И знать, вообще-то не хотел, пришлось. Вот только он не мог понять, что так сильно ему напоминала эмоция в глазах напротив, когда Кевин появился вновь, уже с таблеткой жаропонижающего. Только спустя минуту тихого и послушного сёрбанья горячего чая с малиной, он понял. Особенно, глянув на него из-за чашки вновь. Беспокойство? Забота? Нет, таких слов точно ни он, ни сам Сет не знали. Это чем-то походило на виноватые глаза Сема, что жалел о том, что его брату приходится упахиваться на бесконечных сменах вместо отдыха и учебы. От горечи лимона и сводящей зубы сладости малины горло будто обмякло. Да и все тело тоже, Сет уснул быстрее, чем понял это. Быстрее, чем спросил, почему Кевин все это делает, если Сет послал его на все четыре стороны, и он понял, что это было серьезно. Говнюк просто пользовался положением или правда что-то внутри екнуло и он решил, как добрый самаритянин помочь бедному и несчастному однокласснику, Сет подумать не успел. Просто с молниеносной скоростью отбросил эту мысль куда подальше. Еще тогда, на ночном балконе в четыре утра, с тлеющей сигаретой в трясущейся руке, Сет понял, что верит ему, как бы ни хотелось. Понял, что в глазах Кевина никогда не видел умышленного заговора или шантажа. Их общение, если его можно было так называть, всегда было прямым, в лоб. Никто из них никогда и не хотел шантажировать, пускать слухи, лучше и правильнее было орать друг на друга сразу, завидев знакомое лицо. Может, поэтому Сет запомнил его так хорошо, может, каждую вмятину он знал лишь от того, что сам их оставлял или делал глубже. Всегда грязно, всегда в лоб и всегда прямо, как палка. Так, почему сейчас было так сложно спросить? Сет знал. Но признавать это было гораздо больнее лезвия. Он боится услышать то, чего так не хочет. Но желает в глубине души. Все слишком сложно и слишком запутано. Внутри определённо барахтается какое-то неизвестное ощущение, и Сет не знал, что с ним делать. Куда его деть, как спрятать, но уверен, что прятать нужно. Оно ему не нравилось, как и все неизвестное, ведь Сет никогда не был главным героем, рвущимся к неприятностям и приключениям. Он всегда был слабаком, что предпочтёт не задавать вопроса, чтобы не получит ответа, не говорить, чтобы не слышать другого человека. Оставаться в собственном грязном болоте неведения и уверять себя, что все хорошо. Что он так привык и что уже ничего не исправить. Но сейчас точно не время решать, что же делать с чем-то колючим внутри него. Он подумает завтра, когда будет готов. И снова наглый пиздеж. Сет не будет готов. Никогда, если сейчас не смог даже спросить. Глаза медленно разлепились и, сначала Сет не понял, где находится. Квартиру он узнал, но, только молниеносно восстановив все события, и когда боль в голове и руках напомнила о себе ноющим спазмом. Сет невесомо дернулся на диване, обнаружив, что лежит под пледом, но по лицу уже не струится пот. Что ж, чувствовал он себя ужасно, но не настолько, чтобы не видеть почти ничего вокруг себя, как раньше. Настолько, чтобы поежится от неприятного ощущения слипшейся одежды и влажных бинтов. Сет оценил свое состояние не так быстро, как хотелось бы, даже не стараясь встать и спросить, какого черта на нем плед. Кевина по близости не было слышно, поэтому Сет зарылся носом в плед и позволил себе хотя бы на сраную секунду забыть, где находится и у кого. Представить, что все это лишь его очередной странный сон, что внутри него ничего не перевернулось от запаха кондиционера для одежды, идентичного тому, что он слышал тогда на лавочке. Сет резко поднялся и скинул плед. Настолько быстро, что голова мигом заболела сильнее, а Сет чуть не послал себя же нахуй вслух. Дыхание, восстановившееся после сна сбилось, как и пульс, но появившийся в дверном проеме Кевин не дал мысли начаться, и слава богу. Сет сразу его заметил, но сидя к нему боком, продолжал пилить взглядом стенку. У него температура, так что позволительно творить хрень. Наверное. Сету всегда было на это плевать. Он выдохнул машинально набранный в лёгкие воздух с пониманием, что перестал дышать, наверное, немного более напряжённее, чем мог бы. Но, кажется, Кевин, тоже замерший в проходе, на него не реагировал и Сет наконец повернул голову. Слова исчезли с языка, так и не слетев с него, когда он увидел в зеленых глазах то, что никогда бы не хотел снова. И взгляд Кевина был устремлен ровно в одну точку, не моргая. Он явно был где-то не здесь, но видя сквозь пелену, что Сет обернулся. И по-прежнему не реагировал, что начало выводить из себя. Сет бы так сказал, если бы до этого не понял, что ему просто страшно видеть эти глаза, устремленные на его руки, беспечно до этого лежавшие на согнутых в позе лотоса ногах. Сет подал голос первым, стараясь не выдать очевидную хрипотцу голоса после короткого сна. – Блять,- выдохнул Сет и, чуть сощурив глаза, устремил их к Кевину, будто насильно выдергивая из невеселого транса,- что? Дырку во мне прожечь захотел? Было странно задавать такой вопрос, учитывая что это он приперся в чужой дом и увалился спать, прихватив таблетку и не сказав ни слова о своем самочувствии тому, кто его вытащил из лихорадки. Впрочем, Кевин мог пройти мимо, мог пнуть еще и ногами добить, Сет бы ничего не смог бы сделать, но они тут. Имеют, что имеют. И, глянув в зеленые огни снова, теперь полностью обращенные на него, губа Сета чуть дрогнула. – Прости. Сет замер, пытаясь переварить одно слово, пока Кевин продолжал смотреть на руки с... сожалением? Да, это определенно было то, чего Сет под дулом пистолета не хотел бы видеть на этом лице. Хотя бы на нем. Мир вокруг тоже приостановился, замедляя все остальные мешающиеся звуки. В пронзительной тишине Сет хотел бы услышать стук его сердца, даже начал прислушиваться, но его оборвал еще более тихий и виноватый голос. – Прости, прости,- почти прошептал Кевин, вглядываясь в одну невидимую точку его предплечий,- я не должен был это делать и ты, наверное, прав, что ненавидишь меня. Просто... я хочу загладить вину. Сет понял, в чем дело. Не смотрел туда же, куда и он, не хотел наткнуться взглядом на выпирающие свежие бинты из-под кофты. Это было… так странно. Будто давно умершая мать поймала за нанесением вреда, хорошая мать, что застыла бы в ужасе, а не рассмеялась в лицо. Кевин уже знал о том, что у Сета не все в порядке с головой, но теперь это было совершенно другое. Теперь он точно знал, что это из-за него. По мнению Сета, Кевину должно было быть плевать. Ему должно было тогда быть плевать. Но все пошло не по плану еще в мае, и Сет не смог остановить запустившуюся русскую рулетку. И теперь она показывала заряженные патроны обоих, просто раньше Сет думал, что выстрелит в него. Что же случилось теперь? Теперь Сет никогда не забудет это выражение лица, устремленное к его темной стороне. – Ты уже все понял, да?- Сет не смотрел на него, сжимая края длинной кофты так сильно, что грозился порвать. В голове лихорадочно вертелись мысли, и одна не давала покоя. «Загладить вину». Может, это из-за температуры или из-за того, что именно он оказался первым человеком, хотевшим ему помочь, но увидев еле заметный кивок головы, Сет стянул кофту. Кевин хотел помочь? Сет может это устроить, правда, голос в голове кричал сильнее прежнего. Сет не желал слышать ничего, ничего видеть или чувствовать. Но боковое зрение улавливало растерянность зеленых глаз, в которых проблескивала решимость. Такая отчаянная и болезненная, что Сет чуть не опустил голову, только бы не видеть. Он оголил руки, перемотанные битами, что дал Кевин. Быстро вытянул их вперед, будто боялся передумать или что передумает Кевин. И Сет знал, что этому, почему-то волнующемуся за него придурку известно, что означает то, что происходит. Сет никому и никогда кроме себя не позволял даже касаться бинтов. Ни врачам, ни родной семье. Что же такого сделал Кевин, что он плюнул и засучил рукава? Кажется, он начинал медленно догадываться, однако голова сейчас трещала не меньше прежнего, и мысли надолго не задерживались, к лучшему. Кевин осторожно, словно спрашивая разрешения и давая передумать, подошел ближе, и каждый его неуверенный шаг отдавался в тело, полностью. Он стал разматывать бинты. Один за другим они падали на пол и вскоре он оказался перед Кевином самым настоящим из тех, кем приходилось быть. Это ощущалось… странно. Пугающе, но не до такой степени, чтобы бежать, если бы так было, Сет бы уже давно полз к себе домой или кантовался под лестницей, переводя дыхание. Но он здесь. Он не видел глаз Кевина, не хотел видеть, Сет сам редко рассматривал свои шрамы так долго и пристально, но сейчас другого выхода не находил, не смотреть же на часы, в конце концов. Он старался унять дрожь в руках, старался максимально охладить свой взгляд, потому что чувствовал чужой на себе. Будто не осталось ни единой клеточки, не скрытой перед этим человеком. Но в какой-то момент понял, что и правда открыт настолько, насколько мог, поэтому плюнул на идею выставить себя еще большим позорищем, изображая пофигизм ко всей развернувшейся ситуации. Руки Кевина чуть касались оголенной кожи, обжигая теплом такое холодное и незагорелое тело, хоть он и видел, с какой осторожностью он это делает, чтобы не задеть новые полосы. И от этого хотелось закрыть глаза. Они тянулись от запястья и почти до локтя, в центре наслаиваясь друг на друга и перекрывая самый страшный, длинный и вертикальный. В отличие от остальных, что даже были глубже, его Сет помнил лучше всех остальных. Это не было попыткой, как тогда, на крыше. Это было зовом о помощи. Пронзительным криком лезвия и гулким стуком удара коленями об пол, градом немых слез на кафеле. Протяжным криком, за который Сет все еще себя ненавидел. На правой руке, к которой Кевин приблизился лишь после очередного взгляда на него, шрамов было меньше, но раны глубже. Левая рука никогда не слушалась хозяина и тряслась так, будто лежит на виброплатформе, поэтому большинство порезов там были отчаянные, рваные и еще более уродливые и открытые, если вообще есть это «более уродливое» на полностью ужасном теле. Вообще-то новые глубокие порезы были только на этой руке, пусть бинтованные были обе, вот только Сету даже в голову не пришло об этом сказать. Не хотелось. Руки Кевина тоже еле заметно подрагивали, пусть он и старался это скрывать. Сет уже нет, его пальцы лежали подушечками вверх, пока Кевин притащил все средства обработки, что нашел и принялся осторожно касаться новых ран и, на всякий случай, более старых тоже. И они подрагивали гораздо сильнее, чтобы можно было сделать вид, что этого не видно. Но Кевин это никак не прокомментировал, снова поняв, что этого не нужно. Просто принял его очередную темную сторону, молча, но слишком заметно поглядывая на ладонь. Сет впервые чувствовал боль от обработки ран. Он всегда делал это до того погруженный в себя, что не замечал, насколько больно может быть терпеть кропотливую процедуру. Значит, сейчас он находился в комнате, а не где-то далеко, и от этого голова тоже раскалывалась надвое. Когда Кевин аккуратно коснулся плеча, чтобы повернуть руку ранами вниз, Сет дернулся ощутимей прежнего. Это прошло, опять без единого косого взгляда или комментария, вот только пальцы не унимались. Сет попытался немного сжать плед, что скомканный покоился у него в ногах, но Кевин, как бы невзначай подставил колено ближе к руке. Он издевается или нет, Сет даже думать не хотел. Просто плюнул и вцепился шипящей рукой, поверх которой мягко и плавно ложились бинты, в чужое колено, унимая дрожь. Сет слишком поздно понял, что задержал дыхание после этого почти на минуту и выдохнул, наверное, слишком спокойно для такой картины. Что там Кевин говорил? Есть право его ненавидеть? Вот уж нет. Сет скорей сожрет себя заживо, чем еще раз скажет себе, что ненавидит его. Вокруг валялись окровавленные салфетки, старые бинты и упаковка от новых из пакета, склянки и коробочка обезбола, видимо Кевин схватил ее впопыхах, думая, что ему придется успокаивать ребенка. Впрочем, сейчас Сет таковым себя и ощущал, потому что хотелось, как маленькому мальчику, зареветь в голос от боли из-за перекиси в сбитой коленке и уткнутся кому-то в плечо, заботливо подставленное и крепкое. С пониманием, что не осудят и не пожелают смерти, как у него дома. В этой квартире проходило так много алканафтских сходок, здесь было так много людей и пьянок, но это место притягивало даже больше чем дом. Сет захотел ударить себя за эту мысль, но осекся, поняв, что все кончилось. Кевин не поднялся, не сбросил с себя его руку, что, наверное, с ужасной силой сдавливала затекшее колено, ничего не сказал и не подал виду, что закончил. Сет понял это сам, придя в себя, но, все еще не решаясь смотреть в глаза. Это было слишком уязвимая поза, в которой встречаться с зелеными глазами было просто опасно. Он, сидящий в позе лотоса на его диване, и сам Кевин в окружении медикаментов и старых бинтов, на одном колене на полу, другое отдавая ему на растерзание. Он зашевелился только спустя минуту, решив, что с него хватит молчаливой терапии и… просто ушел. Сет просто встал и даже не поблагодарить направился к входной двери. Только перед ней он наконец обернулся, все же решившись посмотреть в глаза тому, кто теперь знает его больше кого либо. Он боялся увидеть в них злость, насмешку, жалость, наверное, даже надеялся их увидеть, чтобы разочароваться и не думать о том, о чем думал. Вот только в зеленых глазах Сет нашел лишь тихое понимание. Дверь скрипнула тише, чем он хотел, но так даже лучше. Незачем прерывать молчание, потому что любое слово Сета может это разрушить, как бы он не убеждал себя в том, что именно этого и хотел. Ему должно было быть противно. Чертово лицо и колено, губы и глаза. Все это должно было вызвал лишь отвращение. Вызывали же. Раньше. Сейчас Сет не уверен ни в чем в своей жизни, этот уебок сломал ему стабильное дерьмо, в котором он жил. И что, ему теперь его за это благодарить? За тот взгляд Сет и вовсе должен был пробить ему колено, как всегда угрожал. Вот только Кевин приволок его к себе домой, напоил блядским чаем с жаропонижающим, перемотал его руки и… и. Это ведь его план, да? Он ведь не может чувствовать к нему то, что Сет хотел чувствовать к Лене и кому-либо еще. К кому угодно, но не к нему. Я тебе не наберу - не помню, как и зовут И как мы вчера и где - и мы ведь даже не friend Мы спутались под кино; мы спутались, как в кино Ты пудрила ночью нос, но наступил отходос Слёзы потекут рекой - принимай, подушка Мама тихо подойдёт и скажет на ушко Сегодня Борис вновь его избил. Наверное, это слово слишком сильное для того, кто уже привык мгновенно группироваться, однако смехотворный страх перед горящими гнилью и яростью глазами все еще проедал дыры в коже. Он не боялся слов, угроз, проклятый, «Лучше бы ты сдох в подворотне» или «Нахуй твоя мать не сделала аборт». Он боялся того, что увидит после на лицах детей. На разочарование Саши, злость Максима, опустошение Марка, грусть Виолетты, плач Светы и... понимание Сема. Они с ним, в самом деле, схожи друг с другом гораздо больше, чем остальные, и это пугало и успокаивало одновременно. Этот молчаливый взгляд после того, как Сет выйдет из ванной, где обрабатывал ссадины и протянутый в его руке замороженный кусок какого-то мяса, чтобы снять отёки от ударов. Поддержка и помощь без слов. И он ощущал её только с братом. И Кевином. Теперь с ним тоже. Тлеющая в руке уже вторая сигарета не могла дать ответа, но, или Сет сходит с ума, или он и правда очень отдалённо слышал ответ, что так не хотел. Сет всегда был практичен, это помогало выжить в стране и мире, где все клали на тебя огромный болт, еще и прыгая сверху. Практичность была во всем с самого малого, как отсутствие торта на праздник, дабы обошлось без драк и делёжек, как распределение денег по всем возможным местам, как заведомое отступление из-за боязни подпустить слишком близко. Как попытка начать бесполезные отношения, только лишь для того, чтобы доказать себя непонятно что. И практичность до самого страшного и непонятного в жизни. Практичность это не всегда отступление и удар на опережение, вот только Сет бы не поверил в эти глупости, если бы кто-то чуть ранее ему об этом сказал. Он заведомо группировался и прикрывал живот и голову, потому что знал, что завтра он должен быть на работе. Он заведомо прикусывал губу, обрабатывая порезы, нанесенные тоже, блять, заведомо для того, чтобы не сорваться ни на ком. Он мог бы обвинять в своих проблемах кого угодно, перестать строить жертву и ужасного героя, надеявшегося на жалость, вот только знал, что помощи не будет неоткуда. Никогда. Поэтому молча сжимал зубы, кулаки и шел, наплевав на то, что болен или устал. Выше его потребностей всегда стояли дети. Дым от сигареты не развеивался, застыл у его лица и не желал уходить, будто заставляя вспоминать самую ужасную в его жизни попытку сделать все практично и продуманно наперед. Ветра не было вовсе, стоять в длинной кофте с синяками по всему телу от рук и ног своего пьяного отчима, заявившегося домой спустя неделю, было противно и слишком жарко. Болезнь не прошла до конца, и иногда Сету казалось, что лихорадка вновь возвращается, но потом становилось ясно, что это лишь холодный пот, а тряска – его обычное состояние. К телу мерзко липла одежда, пот стекал по затылку и пропитывал кофту, порезы саднили, а голова от приклада по стене раскалывалась, хорошо еще, что сотрясения нет, только немного крови. И все эти ощущения были перемешаны с отвратительными картинками в голове, воспоминаниями о роковом вечере, о чужих губах. Нет. Не Кевина. Потому что о нем Сет вообще не желал вспоминать, не думать, представить, что всего этого не было. Эти губы принадлежали другому человеку и другому времени. Времени, когда он был в восьмом классе. Когда рядом ошивался друг из другой школы, и когда Сет мог сказать, что привязался к человеку. Когда он научил его курить, смеясь и хлопая по спине, пока Сет кашлял от первой глубокой затяжки. Когда он не думал, как много ему прилетит, потому что знал ответ – дохуя. Пусть матери уже год как не было, почти каждый день они с Семом защищали маленьких детей, сами будучи еще совсем мелкими отпрысками. Времени, когда сигаретный дым и алкоголь обволакивали и заставляли забыться. Именно тогда это случилось. Одним летним вечером между его домом, куда так не хотелось возвращаться и лицом друга. Друга, который знал его наизусть и который, выдохнув дым ему в лицо и приоткрытый рот, резко подался вперед и поцеловал. Он всегда лип к Сету. Всегда невзначай касался или теребил волосы, никогда не бил в ответ и никогда не обижался на его неконтролируемые срывы. Этот мальчик его поцеловал, и Сет до сих пор помнит, пусть и отдаленно, какими на вкус были мужские губы. Противные мужские губы. Сладковатыми от газировки и горькими от табака, мягкими и неуверенными, отчаянными, будто тот уже знал, что будет потом. Ведь потом Сет его толкнул. Оттолкнул с такой силой, что тот почти повалился на соседнюю стену позади себя, но увидеть лица Сет не успел. Подорвался и побежал. Так далеко и так долго он не бегал ни разу за всю свою мерзкую жизнь. Хотя нет. Именно после этого случая Сет стал считать ее еще более мерзкой, а не просто дерьмовой. Тогда его вывернуло то ли от отвращения, то ли от бега в какие-то кусты, тогда он поклялся себе попытаться забыть. И больше своего друга он не видел. Сначала сторонился на улицах, шугался сильнее, чем Бориса, которого тогда еще называл отцом и игнорировал десятки и сотни попыток поговорить, связаться. А потом он и вовсе перестал его видеть. Может, он умер, может, переехал, как бы Сет не старался забыть, не вспоминать об этом даже мимолетно, когда избитая рука тянется к сигарете в знойный вечер, как тогда, не мог. Физически не мог, и от этого становилось еще паршивее. Сет скривился от жара у онемевших пальцев, сигарета дотлела до фильтра и обжигала их кончики, будто пытаясь согреть. Чтобы согреть онемевшие конечности после попыток удержаться на них под крик и бьющуюся об голову тарелку, нужно как минимум сунуть их в кипяток. Но больше Сет так делать не намерен, после нескольких таких попыток унять тремор он не мог нормально варить кофе. Лезвие стало лучшим вариантом. Тогда губы его пугали, именно его. Теперь же не то время, не те порядки, но в его стране все стало еще хуже, гораздо. Вечер уже давно перешел в ночь, душную и противную, как и его сегодняшние воспоминания, после которых до сих пор остался осадок, будто гниль, начинающая скапливаться где-то в самом низу и постепенно поднимающаяся к грудной клетке, где в последнее время слишком неспокойно. Делать было откровенно нечего, а мысли заглушить нужно было. Отвлечься от всего этого кошмара, от всех касаний и разговоров, от всех эмоций внутри зеленых глаз, так и норовивших пробить ему сетчатку с внутренней стороны. Может, поэтому в его руках оказался телефон и среди немногочисленных переписок он нашел очень короткую, по сравнению с Кевином, переписку с Леной. Старался не обращать внимание на ее объём, ведь это еще раз подтверждало в голове очевидное: с Кевином он перебрасывался оскорблениями в три раза чаще, чем спрашивал, как дела у его девушки. Если перечитать сообщения после завершения всего этого бреда, можно было с легкостью понять, что чувствами тут и не пахло. Скорее попыткой построить отношения без дружбы, вот только это невозможно. Сет прочитал о таком, еще пока рылся на форумах о первых поцелуях. И… вспоминая первый поцелуй в восьмом классе, первый с девушкой и очень реальный с Кевином, Сет разрывался на куски. Он буквально разваливался подобно кукольной марионетке, особенно, вспоминая все, что произошло после последнего. Что после губ Лены на своих он ополаскивал рот водкой, сидя с блядским Кевином на лавочке. А потом ее вкус, такой однотонный и незапоминающийся полностью исчез без следа, перекрывшись новым, стойким. Наверное, даже слишком, потому что после этого с губ вкус и мимолетный запах попал на одежду, волосы, лицо, все тело. От него хотелось отмыться, будто грязь налипла везде, где могла коснуться. Вот только намыливаясь в ванной в пятый раз, Сет мечтал выбросить то, что произошло из головы, а особенно, свою реакцию. Но сет до сих пор помнит, как жар прокатился по его телу мощной волной цунами, как побагровела кожа то ли от злости, то ли от чего-то еще. И после этого всего Сет еще и умудрился показать ему всю подноготную. В том, что происходит нужно разбираться, правда, нужно, но времени совсем нет. Ха! Наглая ложь самому себе, снова, Сет всегда находил время настрадаться и покурить. Он просто не хотел это вспоминать. Думать о том, что его реакции на первый и последний из трех первых поцелуев в его жизни были до жути похожими. Ему было страшно, до безумия страшно, что Кевин окажется прав, что он не отстранился тогда не от шока, что ударил после не от злости и раздражения, что, конечно же были, а от боязни последствий. Сет практичный человек, Сет поломал абсолютно все. Кевин тоже. Они вместе уничтожают крепкую стабильную дрянь под названием жизнь. Это неправильно. «Никто не сможет быть с тобой так, как я, милый» Блять. Сет… Сет не знал, что ему делать. Куда бежать и в какую больницу обращаться. Ему плевать, что на дворе двадцать первый век и что в интернете полно таких людей, но Сет это совершенно другое дело. Кевин – другое. Мало того, что он парень, он еще и психонестабильный шут с синдромом самозванца, не принимающий помощь, что Сет так мало пытался оказать, и выставляющий свой алкоголизм сраной шуткой. Может, и ночь на лавочке была шуткой. Сету должно быть плевать, должно быть противно. Но Сет уже сам не знал, что чувствует, не знал, чувствует ли вообще. Нет. В этом уверен, определенно чувствует. А вот что – вопрос другой и сложный. Страшный. Непрактичный. Сет открыл глаза. Он не понял, в какой момент провалился с балкона на дно своей больной головы, но решил просто не думать. Перед ним открыта переписка, в ней – интимные фотографии. Сет настолько долго не заходил в чат с Леной, что как-то упустил момент, когда в нем оказались ее голые фотки. Плевать. Сет сделает то, что обычно и делают парни, неважно, если они бывшие, после таких находок. Эта ночь стала слишком страшной и совершенно непрактичной. Сет и правда ушел с балкона, заперся в ванной. Смотрел на эту фотографию так долго, словно гипнотизировал. Правда, непонятно кого из них двоих. Сет правда почувствовал возбуждение, скорее, малую его часть и успел поймать член рукой, как рыбак удочку с уловом. Мерзость. В мастурбации никогда не было расслабления, Сет всегда был кому-то обязан, даже такой пустяк привлекал к ответственности. И Сет правда смотрел на фото. Разглядывал изгиб тела, полностью обнаженного и цвета меди, кажется она начала окисляться. Тело явно контрастировало с кучей скинутой одежды на заднем фоне и квартирой, так похожей на его своим убожеством, хотя, вряд ли кто-то из ее ухажеров вовсе обращали внимание на это. Они смотрели на грудь, свисавшую без единого слоя одежды к камере телефона, на соски, будто из хлеба, и на плоский живот. Будто в ней за сутки до фото ничего не было. Может, так и есть, наверное, в ней была только газировка да трава, которую она ушла курить после их очередной ссоры, последней. И Сету откровенно плевать, неприятно лишь то, что потом ему пришлось вытаскивать её оттуда и не думать о том, откуда в доме Кевина взялись ещё и утырки. Рука грубо ерзала по плоти, грозя разорвать на части, если он не почувствует того удовольствия, которое должно быть. Вокруг была лишь темнота и тишина, никаких отвлекающих действий, ни криков, ни смеха. Только яркий телефон перед глазами, где рука девушки опускается к влагалищу и чуть ли не касается его, дразнит только напряжённым натяжением воздуха между двумя кусками кожи. Такие грубые сравнения приходят на ум именно с ней. Именно с девушкой. Он толкался в кулак, стискивая спущенные домашние штаны, скорей от злости на самого себя, чем от возбуждения. Сет представлял Лену, вспоминал. Её губы, руки, волосы, талию, глаза, тело. Лишь при виде обнажённой груди его член стан немного мокрее, совсем на чуть-чуть. Отчаяние видимо столь сильное, что пришлось довольствоваться этим, на руку плевать он просто её хотел. Сет представлял, как он втрахивает Лену в постель. Почему-то мозг сам дорисовывал под ними обоссаный матрац и полуразваленный притон позади. Сет представлял, как целует, грубо или нежно – неважно, губы все равно сводило судорогой. Сет представлял, как бы она выглядела, кончи Сет в неё, возьми он её грубо, да хоть об стол уеби. Сет не мог этого представить. Мозг разваливался и все плыло, нарочно подкидывая картины другого сна и другого человека, совершенно не того, что он хотел видеть. Его член твердел сильнее, и Сет почти плюнул и продолжил двигать рукой. Нет. Сет не смог бы допустить такого. Он останавливался каждый раз, когда перед глазами всплывали те противные, мерзкие и сухие губы, приподнятые в ухмылке. Каждый раз Сет думал, что его сейчас просто вырвет. И он вновь смотрел на фото. Скорее. Он должен убедиться, что ещё чувствует к таким телам хотя бы сраное возбуждение. Хотя бы животное желание, подобное только сырому фаршу смешанного с куриным дерьмом, на ощупь. Вожделение, как склизкое месиво, полное жира и препаратов. Как маринованное и давно протухшее мясо. Да, именно мясо. Сет должен хотеть девушек. Хотя бы как мясо. Пожалуйста. У Сета и правда что-то получается, он чувствует, что осталось немного до болезненно облегченного выдоха. Ещё немного кадров с голыми женщинами в голове, чтобы успокоить самого себя. Немного. Совсем чуть-чуть. Но кадр обрывается, не тормозя руки, монотонно отбивающей такт вверх и вниз, почти бившись в конвульсиях. В сладко и приторно стонущих женщин врывается другое. Что-то неудержимое и заставляющее двигать рукой медленнее, плавнее, но от этого становится лучше. Его ручную киностудию порно в голове обрывает до боли знакомый голос и нагло разбивает экран со стонущими девицами, ласкающими себя ради денег. Сет знает этот голос, знает, что сейчас происходит. Но он мимолетно пошёл на поводу, ещё раз мягко и плавно проведя рукой по члену, в какой-то момент успевшему стать важным и налитым. Сука. И в момент, когда это происходит, в голове только одно лицо. Лицо, что приближается к его и выдыхает дым в лицо, смешанный с мимолетным перегаром от водки. А потом это лицо совсем близко, настолько, что их губы касаются. Сета трясло. Сейчас, как никогда. Это было не паникой. Это был оргазм. Самый, мать вашу, сильный в его жизни. В голове туман, который не затрагивал лишь один кадр из сна. «Никто не сможет быть с тобой так, как я, милый» Это омерзительно. Противно. Отвратительная сперма стекала по руке и капала на кафель. Отвратительные лёгкие продолжали хватать ртом воздух слишком громко для гула, стоящего в ушах. Отвратительные ноги подкашивались и, в конце концов, дали Сету осесть на пол. Туда же, где он сидел всего несколько дней назад и смотрел в шкаф с полотенцами. Сейчас Сет откровенно устал и ему плевать. Конечно это ложь, но она успеет продержаться, пока Сет не обмоет руку, не вытрет пол и максимально тихо не ляжет в кровать. Сет мгновенно уснет и это совершенно не пойдёт на пользу. По крайней мере, его психике, для головы сон – самое то. Сет знал, что проснувшись, он возненавидит себя ещё сильнее и даже не от того, что не испытывал возбуждение к Лене. От того, что получил самый мощный оргазм, прямо перед которым на сетчатке глаз отразился Кевин.

***

Сет падал. Падал в бесконечную пропасть, убеждал себя, что совсем скоро коснётся дна, что умрет без сожалений и не будет больше думать о том, что мог сделать и сказать. Что голова расколется пополам и размажет по чёрному каменному дну ошметки мозгов и черепа с натянутой кожей, что волосы разлетятся на километры той пустоты, в которой он падает, без возможности схватился за стену, и никто и никогда не соберёт все волосы до последнего. Сет падал и убеждал себя, что ему не о чем жалеть, пусть даже вся его жизнь только из них и состоит, с самого рождения. Сет просто хотел, наконец, разбиться. Он взлетел только для этого, только чтобы упасть с точной вероятностью смерти. Вот только в какой-то момент его ещё пронизывала надежда на свет в этой бесконечной темноте, сравнимой, разве что, с тонированными окнами чужих машин. Потому что Сет видел все и не видел ничего. Видел свое рождение, видел детство и первые скуренные сигареты, первые удары и первые слезы, первые известия о смерти, первые порезы и первые драки. Видел первые зарождающиеся дружеские чувства, что просто растоптали в один момент, коснувшись губами и заставив возненавидеть. Видел первые срывы и первые попытки поговорить, потом вновь видел драки, сбитые костяшки и бинты. Бинты, бинты, бинты. Он видел слишком много бинтов. Видел лицо человека, которого бил, видел ухмылку и ничего не понимал, видел громкие слова, видел нежелание оставаться в долгу, видел тихие разговоры на балконе и улице. Видел глаза и видел губы. Но он не мог коснуться стен, не мог разбить тонированные стекла. Это ужасное чувство безвыходности. Поэтому Сет продолжал падать и больше не старался разбить, не подозревая, что стекло в некоторых моментах могло лопнуть от одного лишь касания. Сет хотел упасть и разбить голову, хотел изломать на куски все кости при падении, почувствовать адскую боль всего на мгновение, что растянется для него на вечность. И все это будет наказанием за бессмысленное существование и неумение защитить, а после мгновение кончится и будет лишь пустота. Кажется, только в ней ему и место. Так он никого не тронет, и не тронут его. Вот только… правда ли это искреннее желание? Или блядская практичность? Сет падал и не мог понять, почему и чем заслужил такую жизнь. Чем провинился в прошлой жизни, что теперь вынужден страдать? Или же он, как всегда, раздувает проблемы из ничего, его друг всегда так говорил. Бедность? А у кого сейчас есть деньги. Избиения? Наверное, нарываешься, просто не провоцируй. Плохо тебе? Всем плохо. Плохо всем. Вот только его родители умерли сразу после его рождения, и он остался в приюте, где из него сделали машину для оскорблений и наездов. Если бы Сет был старшим и единственным ребенком, если бы у его ног не было еще пятерых, если бы один не был выше него и не старался защитить, рискуя собой, Сет бы определённо давным-давно пырнул бы отца ножом. Он бы выжил в приюте и вырос не хуже и не лучше, чем сейчас. Он был бы грубым и грязным, прямо, как сейчас, был бы матерным и отвратительным, как сейчас. Перечислять можно бесконечно, язык устанет. Проблема в том, что он никогда не сможет попасть в приют и не пожалеть об этом. Дети. Дети там не выживут. Он верил Максиму, плачущему на его коленях в детстве, когда Борис особенно разозлился и добрался до него. Верил, когда тот, шмыгая носом, твердил, что они справятся, что надо сдать отца. Верил Саше, которая не раз пыталась уговорить его и Сема на это. Но Сет видел детей, видел эти болезненные лица и глаза. Он понимал и понимает, что переступив порог жуткого и опасного приюта – они мертвы. Может, не физически, но Сет мог представить себя бездушной тварью и скотиной, но не их. Не Сема, не Сашу никого из них. Если бы ему предложили обмен телами, он бы с удовольствием поменял бы свою семью с густой пустотой, оставил бы перед Борисом только себя. Тогда он мог бы за себя постоять, мог бы пырнуть и сдать уебка властям. Или он опять находит оправдания. Сет путался, все стало слишком сложно с самого начала, а пролетая мимо тонированных окон и видя перед глазами всю свою жизнь в плохом качестве, но с возможностью присмотреться и вспомнить, хотелось, наконец, упасть и больше не подниматься. Что с ним, мать твою, происходит? Сет хотел бы забыть половину своей жизни, забыть тот ужасный сон и забыть теплые потрескавшиеся от ветра губы прямо на своих. Сету всегда было плевать на других людей, плевать, что станет с их жизнями или состоянием. Только Кевин выступал грушей для битья, что почти всегда давала сдачи. Сет никогда не думал о других, но даже его бывшая заметила, что для того, кого ненавидишь, для того, кто безразличен, не стал бы он тратить столько слов и времени размышлений, не приводящих ни к чему, кроме истерики. Сету никогда не снились поцелуи с кем-то. Приснился Кевин. Сет никогда хотел одновременно кому-то вьебать и поцеловать. Появился Кевин. Сет никогда не открывал свою душу придуркам, что могут читать его как открытую книжку. Появился Кевин. У Сета никогда не было человека, который бы знал обо всем, но никогда не говорил об этом прямо. Теперь есть Кевин. Сет никогда не говорил с кем-то, чтобы после на его губах остались чужие следы. Кевин. Кевин. Кевин. Никого еще Сет так сильно не хотел приложить головой о стену. Никого еще он так сильно не хотел целовать. Это должно быть противным. Должно вызывать отторжение и вызывало. Вот только желание нарастало с каждым днем все сильнее, а Сет никогда не умел нормально себя сдерживать. Может, это тот случай, когда это и не требуется? Сет перестал падать. Он висел над пропастью и держался за вытянутую ладонь, что начинала медленно соскальзывать из-за пота. Сету даже не нужно было знать, чья это рука, он знал на ней каждую фалангу и шрам, потому что видел ее слишком часто перед тем, как ощутить острую боль в губе. Почему-то всегда первым делом он бил именно туда, каждый раз. И это называется выбором? Отпустить или дать себя спасти? Сет почему-то хочет верить, что Кевин сможет это сделать. Но, это ведь просто сон. Поэтому тут Сет может сделать то, что хочет. Поэтому Сет сжал чужую руку крепче, подтянулся ближе и быстро поцеловав кровоточащие от чего-то костяшки, резко дернул на себя. Если им не суждено спастись, они упадут на дно вдвоем. Сет перестал падать, потому что открыл глаза. Дышать стало трудно, но не от чудовищного осознания того, что он хочет сделать и почему не может. Сету просто стало жарко спать, уткнувшись в рукава кофты, теплее, чем его обычно. В принципе, спать на мягком диване в зале для гостей, а не его излюбленной кладовой в кофейне человека, сына которого хочется ударить и поцеловать, весьма двояко, как и само желание, поэтому, вскинув голову и обнаружив, где он, Сет почти испугался. Он вырубился. Точно вырубился. Последнее, что он помнил это затуманенный вид на свои трясущиеся руки с ключами от заведения. Он хотел запереть дверь, он вообще дошел до нее? Сет не хотел думать о том, как он оказался на диване, потому что сам бы скорей свалился на пол, чем загаживать своей одеждой начищенные им же диваны. – Проснулся?- сквозь затуманенное сном сознание вклинился знакомый голос. Сет даже почти не удивился. – Блять. – Чего так грубо-то сразу. Я тебя, между прочим, с холодной плитки на мягонькое перенес. Можно и спасибо сказать. – Ну спасибо, имбицил. И как я не догадался, что это такой идиот, как ты. Мне теперь по твоей милости его заново мыть придется. Как-то уж очень устало огрызнулся Сет и, конечно же, Кевин это понял. Он сам обрабатывал ему раны, сам поил чаем от простуды, конечно, он поймет, что еще не все в порядке. А Сет… Сет просто устал. – Спасибо,- он произнес это почти неслышно, на выдохе, борясь с самим собой и этими непонятными чувствами. – Что-что?- Сет чувствовал, как губы Кевина расходятся в искренней улыбке, которую он так старался скрыть за шутовской ухмылкой. Он тоже читает его, просто не говорит об этом. Это всегда было? – Я сказал тебе гребанное спасибо!- крикнул Сет так громко, как сейчас мог,- Доволен? – Ты ебнутый на всю голову, знал?- спустя пару минут молчания возник Кевин. – Знал,- ничуть не удивился он интонации, ставшей наконец такой, как с ним. Уставшей, но искренней,- Но тогда почему сейчас ты стоишь тут? Сет велел ему не приходить. Кевин знал, что сегодня его смена, это совсем не совпадение. Он поднял глаза, потому что устал гадать и… оказался прав. Сет увидел там скрытое за семью печатями беспокойство, наверное, человек у которого их еще больше может видеть и ломать печати других. Нет. Это только с Кевином. Просто потому, что он позволил ему увидеть и сломать бетонную стену, за которой скрывался ото всех. – Сам не знаю, может, подумал, что тебя нужно будет продержать на привязи после таких падений? Да и я дал тебе время, - чуть тише добавил он и скрестил руки на сильной груди, будто не хотел выдавать легкой дрожи в голосе, которую Сет отчетливо слышал. Он все еще старался придать себе непринужденный вид, но получалась откровенно плохо, может, он просто доигрывает. Как и Сет. – Я тебе не пес, придурок,- прошипел он, доигрывая до конца, будто за ними следили. Но неприязнь и желание ударить ведь никуда не делись, просто Сет в один момент понял, что оно перестало быть таким сильным на фоне другого. Сет встал с дивана, почти не пошатываясь, и подошел чересчур близко, сверкнув глазами и вызывая на чужом лице ухмылку. Настоящую. – Помниться, когда-то ты назвал меня щенком, не думаешь, что должен поменять ярлык? – И не подумаю. А скажешь еще слово – получишь в морду. – Я точно посажу тебя на поводок,- не долго думая, бросил Кевин, чуть дернувшись в сторону, чтобы отойти. Но кулак Сета догнал его первее. Он почувствовал, как костяшки проходятся по губе. Сет никогда не бил в губу первее, чем в живот или скулу, и Кевин, выучивший все его атаки, умевший вовремя отпрыгнуть, не успел среагировать и пошатнулся под напором. Удар был не такой сильный, вообще-то в половину всей силы после пробуждения и Кевин, конечно же, блять, это почувствовал, потому что взялся за губу, по которой стекали бордовые капли и улыбнулся, показав клыки. Он не двигался. Не бил в ответ. Он снова давал время, может, если бы сейчас Сет повалил его на землю, Кевин бы не пошевелил и пальцем, давая выплеснуть чувства, потому что с Кевином Сет знал, когда остановится. Но больше бить не хотелось. Он выпустил весь пар, что был. Он только смотрел на струйку крови, стекающую по чужим губам и кисти, на бледное лицо с парочкой шрамов от падений и драк, на густые брови, острый нос, до ужаса мягкие каштановые волосы, падающие на лицо и чуть влажноватые от жары, пусть и вечер. Смотрел в глаза и сейчас даже не смог бы ни с чем их сравнить, разве что, с собой. Потому что в них отражались его – карие, не особо примечательные, но в зеленых напротив они будто становились ярче. Или это от освещения, которого ив помине не было в закрытой кофейне, или от того, что глаза их обоих горят подозрительно ярко только когда они смотрят в соседние. Это странно. Это глупо. Бессмысленно. Непрактично. Но этого просто хочется. Сет никогда не получал того, что ему хочется, а теперь, когда он может, ни за что не откажется, даже если это сломает его еще сильнее. Ему некуда ломаться дальше, только бы Кевин не сломался. – Давай, скажи, что не сможешь без меня. И я мигом отстану,- тихо сказал Кевин, и Сет только понял, как близко они стоят. Сет не мог. Сейчас, глядя в эти бешенные зеленые глаза он мог это сказать с точностью, плюнув на то, что может пожалеть. Что это непрактично, неправильно. Кевин – его единственный якорь, за который он хочет цепляться взглядом, проплывая мимо остальных более ярких и надежных. Практичных. Сет плыл именно к нему, сам того не подозревая, налетая на мель и пробивая кабину. Да и плевать. Сет не знает что это, не знает, что чувствует и как это назвать правильней, потому что слово «любовь» или «симпатия» какие-то совсем не подходящие. Но Сет чувствует, что хочет сделать. Хочет приблизиться ближе, хочет ощутить знакомое дыхание, что уже чувствовал у себя на коже, хочет коснуться руки и сжать до того крепко, чтобы не потерять, чтобы не дать уйти. Конечно, если Кевин по-настоящему этого не захочет. Хочет притянуть к себе рывком и впиться в губы быстро, пока не подумал о практике и о ценности его жизни, которой его могут лишить за такое в этой стране. Сет хочет поцеловать так, как никогда этого не делал, хочет почувствовать пламя на своих губах и приоткрыть их, грязно проталкиваясь языком, сжимать руку до красных следов от ногтей. Грубо, чтобы запомнить, чтобы понять, что это реально. И Сет это делает.