Оковы бессмертия

Сердце колотилось с такой силой, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Корнелия прижалась спиной к холодному, шершавому камню, втягивая голову в плечи, словно пытаясь стать меньше, раствориться в тени, впитаться в сырую стену. Дыхание срывалось с губ прерывистыми, сипылыми вздохами, которые она безуспешно пыталась заглушить. Каждая клетка ее тела кричала об опасности, инстинкт требовал бежать, прятаться, исчезнуть. Она прислушалась. Гулкие, неспешные шаги, преследовавшие ее, смолкли. Возможно, они прошли мимо? Возможно, потеряли ее в лабиринте узких, извилистых переулков? Слабая, дрожащая надежда теплилась в груди, такая же хрупкая, как первый лед. Минута. Две. Тишина. Лишь отдаленный гул города, доносящийся с площади, да шорох чьих-то быстрых шагов в соседнем переулке. Она рискнула выглянуть. Никого. Только косые тени, ложившиеся на булыжник от низкого солнца, да одинокая кошка, с достоинством переходящая улицу. «Бежать. Нужно бежать. Найти людей. Просить о помощи», — лихорадочно соображала она, выскальзывая из своего укрытия. Ноги были ватными, подол платья, промокший и грязный, снова и снова пытался опутать ее лодыжки. Она уже почти час бродила по этим чужим, безжалостно каменным улицам. Или больше? Время здесь потеряло свою привычную текучесть. Она то поворачивала влево, то натыкалась на тупик, заваленный гниющими досками и битым кирпичом, то выходила на другую, незнакомую площадь. Город был поразительно красивым в своем древнем величии, но эта красота была холодной, отстраненной, словно выставка в музее, где она была незваным гостем. Даже голоса здесь звучали приглушеннее, будто стены, веками впитывавшие чужие тайны, теперь поглощали и звуки. Она снова, уже в который раз, ущипнула себя за руку, вонзив ногти в нежную кожу. Острая, ясная боль. Никакого пробуждения. Реальность не растаяла, не дрогнула. Она оставалась здесь, в этом каменном мешке, затерянная во времени и пространстве. — Ну давай же, — прошептала она, и в голосе ее прозвучала мольба, отчаяние. — Я хочу домой. Пожалуйста. В ответ — лишь шорох ее собственного платья, далекие, чужие голоса и тяжелые, полные недоброго любопытства взгляды местных. Мужчины, проходя мимо, замедляли шаг, перешептывались, бросая на ее белые волосы и бледную кожу взгляды, в которых смешивались суеверный страх и неприкрытое вожделение. Женщины, завидев ее, хмурились, отворачивались, крестились или прятали детей за свои широкие юбки, словно ее один лишь вид мог принести дурную весть, сглаз, болезнь. Корнелия старалась не обращать внимания, глотала комок в горле и шла дальше, но чувство чужеродности, тотального, абсолютного неприятия давило на плечи все сильнее, словно невидимая тяжесть. Если это сон, то он затянулся до невозможного. Если нет... Она оборвала мысль на полуслове, потому что «если нет» было слишком пугающим, слишком чудовищным вариантом, грозившим свести с ума. — Ладно, — пробормотала она сама себе, пытаясь взять себя в руки. — Паника не поможет. Нужно найти что-то, воду, еду. Место, где можно переночевать. Что-то вроде постоялого двора. Солнце, скрывавшееся за облаками, вдруг пробилось сквозь пелену, и его луч, словно прожектор, упал прямо на нее. Корнелия зажмурилась, свет резанул по глазам, заставив их слезиться. Ее кожа, и без того бледная, в этом ослепительном свете стала казаться почти прозрачной, сияющей изнутри, как перламутр. Она заметила свое отражение в запыленном стекле витрины какой-то лавки — чужое, нездешнее, призрачное существо среди теплых тонов города и его жителей. Это отражение было красивым, но красота эта была болезненной, клеймом изгоя. Именно в этот момент, пытаясь отвернуться от своего двойника в стекле, она слишком резко свернула за угол и буквально врезалась во что-то твердое и неподвижное. Удар был несильным, но неожиданным. Ее выбило из равновесия. Подол платья, предательски запутавшись в ногах, окончательно лишил ее устойчивости. Взмахнув руками, она с глухим стуком приземлилась на холодную, влажную брусчатку. Боль отдалась в копчике, сбивая дыхание. И тут же на нее упала тень. Не просто тень от стены, а нечто большее — густая, холодная, живая тень, которая накрыла ее с головой. Воздух вокруг словно сгустился, стал тяжелее, насыщенным странной, озонной свежестью после грозы, смешанной с ароматом старины, пыли и чего-то неуловимого, словно запах холодного мрамора в древнем склепе. Медленно, с ощущением обреченности, она подняла взгляд. Мужчина стоял прямо перед ней. Высокий, очень высокий. Его длинный черный плащ, казалось, был соткан из самой ночи, поглощая окружающий свет. Идеальные, безупречные черты лица, кожа бледная, как утренний мрамор, гладкая и будто светящаяся изнутри холодным светом. Длинные, темные, слегка вьющиеся волосы мягкими волнами ниспадали на плечи, обрамляя это поразительное лицо. И глаза цвета расплавленного граната, старого вина, в которых плескалась бездна веков. В них читалась нечеловеческая мудрость, скука и та самая хищная любопытность, которую она уже видела сегодня. Его губы тронула тонкая, почти теплая улыбка. Но улыбка эта не согревала. Она была как солнечный свет на вершине ледника — ослепительная, но не несущая никакого тепла. — Ах, — его голос был бархатным, глубоким, с легкой, едва уловимой певучей интонацией. Он звучал так, будто разливался по камню густым, старым медом. — Моя дорогая, прошу прощения за мою неловкость. Вам не больно? Всё в порядке? Каждое слово было обточенным и совершенным, но за его бархатной мягкостью слышалось нечто такое, от чего у Корнелии по спине пробежал противный холодок. Этот голос знал свою силу. И наслаждался ею. Аро Имя пронеслось в ее сознании с ясностью громового раската. Ей не нужно было ни секунды на раздумья. Она знала это лицо. Этот голос. Эту манеру держаться — как будто весь мир был его личной сценой, а все окружающие — статистами. И она знала, что скрывалось за этой утонченной, почти театральной вежливостью. Беспощадность хищника, для которого века жизни стерли грань между человеком и игрушкой. Она сглотнула, но во рту пересохло. Слова застряли в горле комом. Она лишь молча, завороженно, кивнула, прижимая дрожащие руки к груди, словно пытаясь защитить свое бешено колотившееся сердце. Аро с той же мягкой, почти отеческой улыбкой протянул к ней руку — изящную, бледную, с длинными пальцами. Жест, приглашающий ее подняться. Приглашение, в котором не было места отказу. Она колебалась. Каждая клетка ее тела кричала: «Нет! Не прикасайся! Беги!» Но разум, парализованный страхом и осознанием полной беспомощности, диктовал иное. Она медленно, будто совершая самое страшное преступление в своей жизни, протянула свою ладонь и вложила ее в его. И тут же мир перевернулся снова. Холод. Не такой, как от камня или ночного воздуха. Это был всепроникающий холод, исходящий из самой его сути. Будто ледяная волна прокатилась по ее венам, заморозила кровь, достигла самого мозга. Она почувствовала, как его пальцы, твердые, как сталь, сомкнулись вокруг ее ладони чуть крепче, чем того требовала простая вежливость. Аро замер. Его улыбка на миг дрогнула, съехала с лица, его глаза, эти гранатовые бездны, сверкнули чем-то новым, острым, напряженным. В них промелькнуло не просто удивление, а настоящий, живой, почти шокированный интерес. Ничего. Абсолютная, оглушительная тишина. Его дар, его любимая, всесильная способность — читать каждую мысль, каждую тайну, каждую мечту и каждый страх при одном прикосновении — вдруг наткнулся на глухую, непробиваемую стену. Как будто за ее сознанием не было ничего. Ни мыслей, ни воспоминаний, ни эмоций. Лишь чистая, незапятнанная пустота. Немая, слепая зона в самом центре его всевидящего восприятия. Корнелия не понимала, что происходит. Она лишь чувствовала, как его рука сжимает ее, и видела странную перемену в его лице. Но Аро знал слишком хорошо. Он, читавший тысячи умов за свою долгую жизнь, впервые за столетия встретил человека, чьи мысли были для него абсолютно недоступны. Он отпустил ее руку медленно, почти осторожно, словно боялся повредить хрупкий, непостижимый артефакт. И вновь улыбнулся — но теперь в этой улыбке не было и тени простого любопытства. Теперь там горел огонь настоящей, неподдельной одержимости. — Affascinante, — тихо, скорее для себя, прошептал он на своем родном языке. Потом перевел взгляд на нее, и его глаза засияли с новой силой. — Какая неожиданная и необычная юная леди. В голове у Корнелии пронеслась обрывком воспоминания строчка из книги: «Он любит коллекционировать всё необычное.» Сердце застучало так громко, что ей показалось, его эхо слышно по всей округе. — Вы простите, я... — она пыталась собрать слова, отыскать в голове хоть какую-то заготовленную фразу, но язык заплетался, предательски путаясь. Аро чуть склонился вперед, рассматривая ее с таким вниманием, с каким искусствовед разглядывает только что обнаруженный шедевр да Винчи. В его взгляде не было той примитивной жажды крови, которую она подсознательно ожидала. Там было нечто гораздо более страшное — неподдельное, живое, всепоглощающее любопытство ученого, нашедшего новый, неизученный вид. — Как уникально, — произнес он тихо, почти ласково, и его голос снова обволакивал ее, как ядовитый дым. — Ваш облик, я редко встречал столь утонченные, почти античные черты. Вы словно сошли с фрески или мраморного барельефа. Корнелия невольно отступила на шаг, натыкаясь спиной на ту же стену, что недавно была ее укрытием. Теперь она чувствовала себя загнанной в угол. — Я просто заблудилась, — быстро, почти проглатывая слова, сказала она, надеясь, что ее речь на английском прозвучит достаточно безобидно и чуждо, чтобы он потерял к ней интерес. Аро мягко, почти неслышно усмехнулся. Звук был похож на шелест старинных страниц. — Ах, но разве не в этом прелесть некоторых встреч, моя дорогая? — его глаза сверкнули. — Заблудившись, можно найти нечто куда более ценное, чем путь домой. Она почувствовала, как в груди сжимается что-то холодное и тяжелое, словно кусок льда. Единственной ясной мыслью в ее парализованном страхом мозгу была: «Не дай ему понять, что ты боишься. Не дай ему почувствовать это. Он питается эмоциями. Не показывай.» Вокруг них вдруг стало тихо, слишком тихо. Далекие голоса смолкли, будто по взмаху волшебной палочки. Казалось, в этом уголке города остались только они двое, связанные этим странным, пугающим моментом. Но потом Корнелия заметила в тени арки, стояли те двое мужчин в плащах, что преследовали ее ранее. Они не двигались, их бледные лица были бесстрастны, но их глаза, такие же темно-бордовые, что и у Аро, были пристально устремлены на нее. Она сделала еще шаг назад, прижимаясь к стене, но Аро не сдвинулся с места. Он лишь снова, с той же театральной вежливостью, слегка протянул руку, как бы предлагая помочь, хотя она уже стояла на ногах. — Позвольте мне хотя бы проводить вас, — сказал он, и в его бархатном голосе теперь явственно прозвучала стальная нота, не терпящая возражений. — В этом городе в столь поздний час опасно ходить одной. Особенно такой заметной особе. Каждое его слово было ловушкой. Мягкой, шелковой, но неумолимой. — Я, мне нужно, — она замялась, отчаянно соображая, что сказать. Солгать? Но он же Аро! Он в книгах и фильмах видел ложь за версту, читал ее в мыслях, хотя только что, кажется, не смог? Улыбка на его лице стала чуть шире, но взгляд оставался тем же — изучающим, анализирующим, взглядом коллекционера, который уже мысленно решал, на какую полку поставить новое приобретение. — Не волнуйтесь, — произнес он, и его голос снова стал обволакивающе-мягким. — Я всего лишь любопытен. И желаю вам лишь добра. И это «любопытен» прозвучало так, словно ее жизнь, ее воля, ее будущее уже перестали принадлежать ей. Они стали предметом его интереса. А то, что интересовало Аро, он редко выпускал из своих рук. В животе скрутило от страха так сильно, что ее чуть не вырвало. Она не знала, проснется ли когда-нибудь в своей постели, не окажется ли все это чудовищным сном. Но она знала точно одно: если это и вправду реальность, то из рук этого человека, из-под этого пронизывающего, всевидящего взгляда, вырваться будет почти невозможно. Аро сделал легкий, почти небрежный жест рукой, и двое мужчин в черном бесшумно, как призраки, подошли ближе, замыкая полукруг. Корнелия почувствовала, как пространство вокруг нее сжалось, воздух стал плотным и тяжелым, словно перед грозой. Бежать? Сейчас? Нет. Это выглядело бы не просто глупо, а смехотворно. Она глубоко, с дрожью, вдохнула, заставляя свои руки не трястись, заставляя голос звучать хоть сколь-нибудь ровно. — Спасибо за вашу заботу, — произнесла она медленно, вымучивая каждое слово. — Но я найду дорогу сама. Аро тихо рассмеялся. Не громко, не злорадно — но так, что у нее по коже побежали мурашки, а волосы на затылке встали дыбом. В этом смехе была вся бездна его превосходства. — Моя дорогая, — сказал он, и его голос стал тише, но от этого лишь весомее. — Иногда дорога сама находит вас. И ваша дорога, я чувствую, только начинается. И, сделав один плавный, изящный шаг вперед, он оказался так близко, что она снова почувствовала исходящий от него леденящий холод и уловила тонкий, почти неуловимый аромат — запах ладана и старого пергамента. В этот момент, глядя в его бездонные, гранатовые глаза, Корнелия с ужасной, окончательной ясностью поняла — она влипла. И проснуться из этого кошмара, если это и вправду был сон, будет гораздо, гораздо труднее, чем она могла себе представить.