Оковы бессмертия

Глухой, металлический стук захлопнувшихся ворот отозвался не в ушах, а где-то глубоко в душе, словно захлопнулась последняя дверь в ее прежнюю жизнь. Звук был негромким, будто эти ворота были созданы для того, чтобы бесшумно поглощать тех, кто входил внутрь, не тревожа покой города. Но для Корнелии этот тихий щелчок прозвучал громче любого взрыва. Она стояла, не в силах пошевелиться, в просторном, но невероятно мрачном внутреннем дворе. Высокие стены, лишенные каких-либо украшений, уходили вверх, в темноту, где лишь смутно угадывались очертания зубцов и арок. Несколько факелов, закрепленных в железных держателях на стенах, мерцали неровным, тревожным светом, отбрасывая длинные, пляшущие тени, которые казались живее самих обитателей этого места. Аро шел рядом, все так же плавно и бесшумно, будто они были старыми друзьями, вернувшимися с неспешной вечерней прогулки. Его спутники растворились в темноте, став частью пейзажа, но Корнелия чувствовала их присутствие. У подножия широкой, низкой лестницы, ведущей вглубь здания, их ждала женщина. Высокая, худая, с осанкой, которая могла бы принадлежать королеве или главной жрице древнего культа. Ее темные волосы были зачесаны назад в тугой, безупречный узел, открывая лицо с тонкими, острыми чертами и кожей того же мертвенно-бледного оттенка, что и у Аро. Но самое пугающее были ее глаза — такие же кроваво-красные, но в них не было ни капли его бархатной вежливости. В них читалась лишь бесконечная, утомленная миром отстраненность. — Лукреция, — произнёс Аро, и его голос прозвучал чуть теплее, — у нас гостья. Он повернулся к Корнелии, и его улыбка снова стала ободряющей. Эта смена масок была головокружительной и оттого еще более пугающей. — Сегодня наша гостья, несомненно, устала от долгой дороги и незнакомого города. Ей нужно предоставить покой. Разместите ее на третьем этаже, восточное крыло. Та комната, с видом на сад. — Он сделал паузу, и его взгляд снова задержался на лице Корнелии, будто он читал что-то невидимое, какую-то надпись, нанесенную прямо на ее кожу. — Утром, — продолжил он, и в его голосе снова зазвучала стальная уверенность, — мы с сеньоритой уже подробно побеседуем. Уверен, нам обоим есть что рассказать друг другу. — Разумеется, Господин Аро, — тихо, без единой интонации, ответила Лукреция, слегка склонив голову. Ее губы не дрогнули, на лице не отразилось ни любопытства, ни удивления. Но прежде чем отдать окончательное распоряжение, Аро словно вспомнил что-то чрезвычайно важное. Он снова обратился к Корнелии: — Простите мое нетерпение, — сказал он, и в его бархатном голосе зазвучала легкая, почти кокетливая игра. — Но позвольте узнать, с кем же мне выпала честь беседовать? Какое имя носит столь прекрасная и загадочная незнакомка? Вопрос повис в воздухе. Имя. Казалось бы, такая мелочь, но в ее положении любое слово, любой клочок информации мог стать оружием против нее. Солгать? Придумать что-то? Он все равно узнает правду, даже если она соврет. А ложь могла разозлить его, разрушить хрупкий фасад вежливости. — Корнелия, — выдохнула она наконец, заставляя свой голос не дрогнуть. Потом, чуть смелее, добавила. — Корнелия Фицерт. Аро не просто повторил ее имя. Он его попробовал. Он произнес его медленно, разделяя слоги, словно перекатывая на языке редкую конфету, смакуя каждый звук. — Кор-не-ли-я... — его губы чуть дрогнули, сложившись в ту самую, пронизывающую улыбку. — Как мелодично. Как старинный романс. Оно вам невероятно подходит. Она не знала, радоваться ли этому сомнительному комплименту или пугаться его двусмысленности. — Как вы и сказали, вы издалека, — продолжил он, не сводя с нее глаз. — В вас нет, — он сделал паузу, словно подбирая единственно верное слово, — следов здешних мест. Ни в манерах, ни в речи. — Я путешествовала, — осторожно, как по тонкому льду, ответила она, понимая, насколько слабым и беспомощным звучал этот ответ. — Ах, путешествия! — Аро чуть приподнял брови, и в его глазах вспыхнул огонек живого, неподдельного интереса. — Величайшее из искусств и самое опасное из приключений. Они часто приводят нас туда, куда мы не планировали попасть. Открывают двери, о которых мы и не подозревали. «Или куда нас насильно приводят другие», — пронеслось у нее в голове, но вслух она, разумеется, ничего не сказала, лишь опустила взгляд, делая вид, что смущена его вниманием. Он не спешил уходить. Он стоял и смотрел на нее с таким вниманием, словно хотел запечатлеть каждую пору на ее коже, каждый отблеск света в ее белых волосах, каждый микроскопический изгиб бровей. Его молчаливый осмотр был унизительнее любых слов. — Отдыхайте сегодня, — произнес он наконец, и его голос снова стал мягким, убаюкивающим. — В нашем доме нет нужды торопиться. Завтра мы обменяемся историями. Я очень, очень люблю истории. — Он сделал еще одну паузу, и его взгляд стал тяжелым, весомым. — Особенно редкие. Последняя фраза была сказала чуть тише, почти шепотом, но так, что у нее по коже побежали мурашки, а сердце на мгновение замерло. «Редкие». Это слово висело между ними, как приговор. Аро сделал легкий, почти небрежный жест рукой, и Лукреция подошла ближе. — Следуй за мной, сеньорита, — сказала она на итальянском, но так чётко, что Корнелия поняла по интонации и жесту, чего от неё хотят. Они вошли внутрь замка. Главный зал встретил её прохладой и запахом старого камня. Высокие потолки, тяжёлые балки. Стены украшали гобелены невероятных размеров, но цвета на них потускнели, сцены охоты и пиршеств выглядели блеклыми и унылыми, словно выцветшая память о давно минувших днях. Пол же блестел, как отполированное зеркало. Корнелия шла за Лукрецией по бесконечному, широкому коридору. Она слышала позади негромкие, уверенные шаги Аро, который удалялся в противоположном направлении. Он, казалось, не обращал на них больше внимания, но она чувствовала его присутствие — как если бы за спиной у нее было гигантское, всевидящее око, которое следило за каждым ее движением. Коридоры извивались, как лабиринт, сменяясь лестницами, которые вели то вверх, то вниз. Лукреция поднималась уверенно, не оборачиваясь, и, несмотря на высокий, изящный каблук ее туфель, ее шаги были абсолютно бесшумными. На третьем этаже они свернули в длинный, пустынный коридор с высокими арочными окнами. За толстыми, свинцовыми стеклами виднелось ночное небо Вольтерры, усеянное бледными, холодными звездами, и огоньки далекого, живого города, который теперь казался ей другой галактикой. Наконец Лукреция остановилась у одной из многочисленных одинаковых дверей и бесшумно открыла ее, пропуская Корнелию внутрь. Комната оказалась удивительно тёплой и уютной. Большая, широкая кровать с высоким резным изголовьем из темного дерева, застеленная шелковым покрывалом, тяжелые, бархатные шторы, камин, в котором тихо потрескивали дрова. На столике из стоял серебряный кувшин с водой, рядом — фарфоровая кружка и блюдо, ломящееся от фруктов — яблок, груш, винограда, таких идеальных, что они казались восковыми. В углу стояло глубокое кресло с высокой спинкой, обитое тем же бархатом, что и шторы, а у стены виднелась дверца предположительно в гардеробную. — Здесь есть всё, что может вам потребоваться, — сказала Лукреция, по-прежнему бесстрастно, ее голос был ровным. — Если понадобится что-то еще — позвоните. Она показала на верёвку с маленьким колокольчиком у двери. — Спасибо, — тихо, почти беззвучно, ответила Корнелия. Лукреция слегка кивнула, задержав на ней взгляд на секунду дольше, чем нужно, и вышла, а дверь закрылась за ней с тихим, но отчетливым щелчком. Корнелия осталась одна. Она стояла посреди комнаты, не в силах пошевелиться, слушая, как в ушах стучит кровь. Затем она медленно, как лунатик, подошла к окну, отдернула тяжелую штору и прижалась лбом к холодному стеклу. Узкие, как щели, улицы, редкие огни, словно бледные, умирающие звезды, и черные, безмолвные силуэты башен и колоколен. Где-то там была жизнь. Шум, голоса, смех, слезы, суета. Все то, что составляло нормальное, человеческое существование. Она отпустила штору и, пошатываясь, вернулась к центру комнаты. Ее взгляд упал на блюдо с фруктами. Она взяла яблоко, сжала его в руке, чувствуя, как гладкая кожица поддается под ее пальцами. Оно было настоящим. Как и все здесь. Эта комната, эта кровать, этот камин. Это была ее новая реальность. Позолоченная, бархатная, но от этого не менее настоящая тюрьма. Она медленно, опустошенно, присела на край кровати, уставившись на причудливый узор персидского ковра. «Завтра, — прошептала она сама себе. — Он сказал — завтра мы поговорим». В книгах и фильмах Аро всегда был тем, кто улыбался, пока решал, что с тобой делать. Кто говорил комплименты, глядя на тебя как на вещь. Кто коллекционировал необычных людей так же, как другие коллекционируют марки или бабочек. В книгах и фильмах Аро всегда был тем, кто улыбался, пока решал, что с тобой делать. Кто говорил комплименты, глядя на тебя как на вещь. Кто коллекционировал необычных людей так же, как другие коллекционируют марки или бабочек. В книгах и фильмах Аро всегда был тем, кто улыбался, пока решал, что с тобой делать. Здесь же, в реальности — если это реальность — его присутствие ощущалось как ледяная вода, в которую тебя погружают медленно, чтобы ты не успел закричать. Она попыталась снова убедить себя, что проснется утром у себя дома. Что все это — чудовищной реалистичности кошмар. Но пальцы ощущали шероховатую ткань покрывала, запах дров из камина был настоящим, а за дверью слышались глухие, неумолимые шаги. Она медленно легла на кровать, сна не было. Вместо него — бесконечный, безумный водоворот мыслей, в котором главной, доминирующей была одна, простая и страшная: «Если он считает меня редкостью, то завтра станет только хуже. Намного хуже».