Оковы бессмертия

Корнелия сидела, стараясь принять максимально непринужденную позу, которую только позволял тугой корсет. Ее пальцы нервно теребили складки шелкового платья. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как она вошла в этот кабинет, но солнце за тяжелыми портьерами едва сместилось. Она чувствовала себя актрисой, застрявшей в бесконечном, изматывающем спектакле, где ее партнер постоянно менял правила игры. Аро сидел напротив, его пальцы по-прежнему были изящно сложены, а на лице застыла маска благожелательного внимания. Их диалог — если это можно было так назвать — продолжался в том же ритме: она пыталась осторожно, как сапер минное поле, прощупать почву, задать вопрос о своем положении, а он мягко, но неумолимо уводил разговор в сторону Он говорил о погоде в Вольтерре, о непростых временах для города, о гостеприимстве, которое они, разумеется, рады оказать. Но за каждым его словом сквозила скрытая пружина — вежливая, почти любезная угроза, что всё решает он, и её собственные желания здесь мало значат. Корнелия кивала, соглашалась, изображала, что её волнует лишь собственная безопасность, и пыталась выглядеть так, будто верит каждому его слову. На деле же она запоминала всё: интонации, паузы, куда он смотрит, когда хочет что-то скрыть. — ...и потому, моя дорогая, — бархатный голос Аро тек, как густой мед, — я всегда считал, что истинная роскошь — это не в изобилии золота, а в обладании чем-то поистине уникальным. В одном таком предмете, одной такой жемчужине заключено больше красоты, чем в целых залах, заставленных безделушками. Он смотрел на нее, и его взгляд был тяжелым, физически ощутимым. Корнелия молча кивнула, сжимая пальцы на коленях. Она понимала, что эти слова — не просто философские размышления. Это было послание, предназначенное для нее. — Вы, наверное, правы, синьор, — осторожно произнесла она. — Но разве ценность вещи не определяется еще и ее полезностью? Ее предназначением? Аро улыбнулся, и в его гранатовых глазах вспыхнул веселый огонек. — О, предназначение! — воскликнул он. — Какое узкое понятие. Разве цветок существует для чего-то? Нет. Он просто есть. И его красота — это и есть его высшее предназначение. Он украшает мир просто фактом своего существования. Он сделал паузу, давая ей впитать эту мысль. — Не правда ли, Кайус? — вдруг обратился он к дверям. Корнелия вздрогнула. Она не слышала ни стука, ни шагов. Но дверь кабинета была распахнута, и в проеме, прислонившись к косяку, стоял он. Высокий, поджарый, с лицом, на котором застыла маска пресыщенной скуки. Его светлые волосы до плеч были аккуратно уложены, а в пронзительных, холодных глазах читалось насмешливое пренебрежение ко всему, что он видел. — Предназначение? — Кайус вошел в комнату, его шаги были бесшумными, движения — ленивыми и в то же время полными скрытой силы. — Я всегда считал, что у всего есть лишь одно предназначение — служить или мешать. Все остальное — сентиментальные глупости. Его голос был низким, с легкой хрипотцой, и в нем не было и тени бархатной мягкости Аро. Он был как сталь, обернутая в шелк, — изящно, но смертельно. — Брат, — Аро кивнул ему, ничуть не удивленный его появлением. — Ты как всегда прямолинеен. Познакомься с нашей гостьей, сеньоритой Корнелией. Кайус. Имя пронеслось в ее сознании с силой удара. Она узнала его так же мгновенно, как и Аро. И так же мгновенно ее плечи непроизвольно напряглись, а спина выпрямилась еще больше, будто в ожидании удара. Если Аро был пауком, ткущим шелковую паутину, то Кайус был скорее скорпионом — прямым, ядовитым и быстро жалящим. Взгляд Кая скользнул по комнате и остановился на Корнелии. Она ощутила этот взгляд физически — будто кто-то провёл холодным лезвием вдоль позвоночника. Он медленно приподнял бровь и усмехнулся. — Так вот она какая, наша гостья, — протянул он. — Ты не преувеличивал, Аро. Довольно необычно. Белые волосы, бледная кожа. Выглядит хрупкой. Слишком хрупкой для нашего сурового города. — Я крепче, чем кажусь, синьор, — выдавила Корнелия, заставляя себя держать взгляд. — Не сомневаюсь, — усмехнулся он. — Иначе бы вы до нас не добрались, сеньорита Корнелия, — Кайус произнёс её имя с лёгким акцентом, пробуя его на вкус, — скажите, как вам Вольтерра? Она на секунду растерялась, но быстро взяла себя в руки, заставляя голос звучать ровно и нейтрально — Очень красивая, — тихо, но четко ответила она. — Древняя и полна историй. — Красивая, — повторил он, чуть сузив свои темно-бордовые, в них плескалась насмешка. — Да, не поспоришь. Но и опасная, не находите? Аро в этот момент мягко поднял руку, изящным жестом будто пытаясь оградить ее от слишком острых стрел своего брата. — Опасность, брат, — сказал он, явно повторяя свою фразу из недавнего разговора с Корнелией — понятие, как известно, относительное. Для кого-то она — игра, добавляющая остроты ощущений. Для кого-то — предупреждение, призывающее к осторожности. Кайус усмехнулся, но отступил на шаг, прислонившись к спинке кресла у стены. Он наблюдал за ней, как наблюдает хищник за добычей, которую ещё не собирается трогать, но уже изучает каждый её жест. Корнелия понимала, что в присутствии Кая ей придётся быть вдвойне осторожной. Если Аро мог скрыть свои намерения за мягкостью, то Кайус, казалось, получал удовольствие от того, чтобы выводить людей из равновесия. — И как же она оказалась здесь? — небрежно бросил он, словно спрашивая о погоде, но при этом внимательно следя за реакцией Аро. — Она... — начал Аро, но намеренно замолчал на полуслове, переводя взгляд на Корнелию с легким, ободряющим намёком, который был хуже любой угрозы. — Пожалуй, я не вправе искажать ее историю. Пусть сеньорита сама расскажет. Корнелия почувствовала, как сердце начинает биться с бешеной скоростью, угрожая выпрыгнуть из груди, а ладони становятся ледяными и влажными. На нее смотрели две пары бессмертных глаз, полных нечеловеческой власти, хищного любопытства и скуки, которую они разгоняли ее страхом. Она снова оказалась на арене, и на этот раз зрителей было двое. — Я путешествовала с семьей, — выдавила Корнелия, чувствуя, как жарко становится у нее на щеках. — Мы купцы, но потерялись в дороге и я искала помощи. — Потерялись? — Кайус громко рассмеялся, но в его смехе не было веселья. — Какая досадная оплошность! Терять такую яркую спутницу. Ваши родные, должно быть, вне себя от волнения. И где же они теперь, эти беспечные родители? — Я... я не знаю, — прошептала она, опуская взгляд. — Не знаете? — Кайус наклонился к ней, и его тень накрыла ее. — Странно. Обычно семьи так просто не бросают своих членов. Особенно таких незаурядных. Ваша внешность, знаете ли, не останется незамеченной. Белые, как первый снег, волосы. Кожа, похожая на фарфор. В наших краях такое редкость. Аро снова поднял руку, и в его голосе впервые прозвучала легкая стальная нотка: — Кайус, этого достаточно. Сеньорита и так перенесла тяжелое испытание. Ей нужен покой, а не допрос. Он скрестил руки на груди, и на его лице застыло выражение скептического любопытства. — Допрос? Я? Помилуй, брат, я просто беседую. Проявляю участие. В конце концов, разве не наша обязанность, как хозяев, выяснить, с кем мы делим кров? — И все же, вернемся к вашему путешествию, сеньорита. Вы сказали, что потеряли свою семью. Какими товарами они торговали? И в каком направлении направлялись? Возможно, мы сможем навести справки. Это была ловушка. Корнелия почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она не знала ни товаров, ни маршрутов этого времени. — Я не совсем в курсе их дел, — запинаясь, проговорила она, чувствуя, как горит лицо. — Я была просто попутчицей. Мои родители они старались оградить меня от коммерческих вопросов. — Как трогательно, — безразлично произнес Кайус. — И весьма удобно. Так значит, вы не знаете ни названия их торговой гильдии, ни даже того, что они везли? Ничего, что могло бы помочь их найти? — Кайус, — опять вмешался Аро. — Не терзай нашу гостью. Она и так перенесла тяжелое испытание. Не все рождены для запоминания сухих фактов. Между ними повисла тишина, наполненная незаконченным разговором. Корнелия чувствовала, что Кайус пытается её «прочитать», и боялась, что он увидит в её глазах то, чего нельзя. Ей приходилось буквально контролировать каждую реакцию, каждое движение, чтобы не выдать, что она знает о них больше, чем должна. Аро, видимо, почувствовал, что напряжение в комнате достигло критической точки и его многоходовой спектакль может превратиться в нечто менее контролируемое и более разрушительное. Он мягко, но с той неоспоримой твердостью, произнес, обращаясь скорее к брату, чем к ней: — Думаю, на сегодня сеньорита действительно заслужила отдых. Она и так перенесла много волнений за этот день. Мы обязательно продолжим нашу столь плодотворную беседу позже. Когда она отдохнет и придет в себя. Кайус взглянул на него, и в его глазах мелькнуло что-то быстрое, почти невидимое — досада? Раздражение? Потом он перевел взгляд на Корнелию, и медленно, с преувеличенной, почти издевательской почтительностью, кивнул. Но в этом жесте было что-то недоброе, обещающее, что это не конец, а лишь антракт. — Конечно, брат. Как ты мудро заметил, отдых — это важно, — произнес он так, что стало ясно: он ни на секунду не перестанет держать ее в поле своего хищного, насмешливого зрения. — Надо дать нашей гостье время освоиться с новыми впечатлениями. Корнелия поднялась, чувствуя, как дрожат ее колени и подкашиваются ноги. Она сделала небольшой, неуверенный реверанс, кивнула обоим — Аро с его масляной, всепонимающей улыбкой и Кайусу с его язвительным, холодным оскалом, — и позволила служанке, появившейся в дверях словно по волшебству, взять себя под локоть и повести к выходу Она знала: теперь она под прицелом не только мягкой, всепоглощающей воли Аро, но и язвительного, безжалостного, прямолинейного внимания Кая. И это сочетание делало ее положение в замке Вольтури не просто опасным, а поистине отчаянным. У нее было два тюремщика. И оба, каждый по-своему, были смертельно опасны.