Оковы бессмертия

Неделя в замке Вольтури растянулась для Корнелии, как странная, вязкая вечность, в которой дни сливались друг с другом, а время перестало ощущаться так, как раньше. Каждое утро начиналось одинаково — с тихого, но настойчивого стука в дверь. Она никогда не успевала встать и открыть сама — створка распахивалась, и внутрь входили служанки. Лукреция, неизменная и безупречная, вела процесс. За ней тянулся хвост молчаливых девушек, которые несли всё необходимое: свежие платья, ящики с лентами, гребнями, кружевами, коробочки с тонкими перчатками и украшениями. Сама Лукреция всегда держалась с достоинством, но в её красных глазах сквозил тот же холод, что и в первый день. — Вставайте, сеньорита, — произносила она ровным голосом, будто это приказ, а не просьба. Корнелия подчинилась с самого начала — сопротивление показало свою бесполезность ещё в первый же день, когда она попыталась отодвинуть руки служанки, не желая, чтобы её касались. Тогда Лукреция посмотрела на неё так, что холод пробежал по коже, и тихо сказала: — Мы здесь, чтобы сделать вас достойной гостьей. Лучше не усложнять. И Корнелия больше не спорила. Каждое утро её раздевали и облачали в новые наряды. Иногда это были лёгкие платья, иногда — тяжёлые, с многослойными юбками, корсетами и высокими воротниками. Её одевали так тщательно, словно она была фарфоровой куклой, предназначенной для выставки. Служанки скрупулёзно расчёсывали её длинные белые волосы, заплетали их в косы или укладывали в замысловатые причёски, вплетая ленты и закалывая шпильками с камнями. Однажды корсет затянули так сильно, что Корнелия едва могла дышать. Она сдавленно попросила ослабить его, но Лукреция лишь сказала: — Такова мода, сеньорита. Красота требует жертв. Приходилось терпеть. И каждый раз, глядя на своё отражение в большом овальном зеркале, Корнелия почти не узнавалась. Перед ней стояла изысканная девушка из другой эпохи, чужая и холодная. Иногда утром за ней приходили не просто так. Лукреция сообщала, что её ждут на «завтраке» в кабинете владык. Это слово — завтрак — в устах вампиров звучало странно. Она знала, что еду они не едят, и понимала, что эти приглашения были не для того, чтобы разделить трапезу, а для того, чтобы «поговорить» и, вероятно, понаблюдать за ней. Кабинет был просторным, с массивными окнами и мебелью из тёмного дерева. Чаще всего там был Аро — всё такой же мягкий, всё такой же вежливый, но за его улыбкой всегда пряталось что-то, чего она не могла полностью прочитать. Однажды, впервые, за столом был и Маркус. Его присутствие отличалось от Аро — он был тихим, почти безучастным, и всё же его взгляд будто пронизывал до глубины. Он едва что-то говорил, отвечал односложно, но от этого его молчание было ещё более тяжёлым. — Маркус, — с тем особым теплом, которое он умел придавать голосу, сказал Аро, — это наша гостья, синьорита Корнелия. Маркус поднял глаза, посмотрел на неё долго, и тихо кивнул. — Редкая — произнёс он медленно, — редкая красота. Корнелия вежливо улыбнулась, но внутри почувствовала, как холодок пробежал по коже. Каждый раз, когда она пыталась начать разговор о том, что ей нужно уходить, её перебивали. Если говорила с Аро — он переводил тему на что-то совершенно постороннее, будто не слышал её слов. Если с Маркусом — тот молчал так, словно вообще ничего не было сказано. Иногда она получала в ответ вежливое «мы ещё обсудим это позже», но позже никогда не наступало. Со временем она поняла: её слова здесь не имеют веса. В обычные часы, когда не было встреч, она оставалась в своей комнате. И не потому, что ей запрещали выходить. Замок был велик, но каждый его зал, каждая галерея, каждый коридор казался наполненным чужим, холодным присутствием. Ей не нужно было видеть клыков, чтобы понять — эти люди не просто люди. Несколько раз, выйдя в коридор, она чувствовала на себе взгляды. Кто-то из прислуги проходил слишком тихо, чьи-то шаги замирали за её спиной. Один раз она встретила в галерее высокого мужчину с белой кожей и острыми чертами лица. Он даже не остановился, но его глаза — такие же кровавые, как у Лукреции — задержались на ней достаточно долго, чтобы сердце заколотилось. С того момента Корнелия поняла: её комната — единственное место, где она может чувствовать хоть иллюзию безопасности. Дни текли однообразно: утренние сборы, иногда — встреча с Аро или Маркусом, потом часы в одиночестве. За окном шумела Вольтерра, но мир за стенами казался недосягаемым. Даже не зная всех законов этого места, она понимала, что выйти просто так — невозможно. Иногда, сидя на кровати, она мысленно перебирала возможные варианты побега. Но каждый план рушился ещё в зародыше. Она знала, что даже если доберётся до улицы, до ворот города, её настигнут. И тогда — неизвестно, что будет дальше. Так проходила неделя — одна и та же, но каждая капля этого времени отравляла её всё сильнее. С каждым днём Корнелия всё яснее ощущала, что её жизнь в замке меняется — медленно, но необратимо. Поначалу ей приносили просто красивые, но относительно простые платья, сшитые из качественных тканей, но без лишней роскоши. Теперь же, спустя неделю, одежда становилась всё богаче, всё изысканнее, а каждая деталь казалась тщательно подобранной не для удобства, а для демонстрации. Каждое утро начиналось с того же — Лукреция и служанки входили в её комнату без стука, словно хозяева, а не гости. В их руках всегда были аккуратно сложенные наряды, но теперь это были платья глубоких насыщенных цветов: тёмно-бордовые, сапфирово-синие, изумрудные. Тяжёлый шёлк переливался в лучах утреннего света, тонкие золотые нити вплетались в вышивку, на манжетах и воротниках блестело кружево ручной работы. Прически становились сложнее. Теперь её волосы не просто расчёсывали и укладывали — их искусно заплетали, вплетая тонкие жемчужные нити или закрепляя шпильками с драгоценными камнями. Лукреция всегда смотрела на результат так, будто проверяла работу художника, а не парикмахера. — Прекрасно, — могла тихо сказать она, отступая на шаг, чтобы оценить Корнелию целиком. — Господин Аро будет доволен. Эти слова, произнесённые буднично, заставляли сердце девушки сжиматься. "Доволен чем? — думала она. — Тем, как я выгляжу? Или тем, что я всё больше становлюсь частью этого места?" Каждый день, почти без исключений, несколько часов она проводила в кабинете владык. Иногда ей казалось, что её присутствие нужно только как украшение комнаты. Она сидела на стуле у окна или на диване с высокой спинкой, в то время как Аро, Маркус и иногда Кайус обсуждали свои дела. Эти разговоры были для неё как шёпот за стеной: слова на итальянском, которые она не понимала, или же на таком старом и утончённом английском, что смысл ускользал. Аро часто подходил к ней, словно между делом, и задавал вопросы — лёгкие, ничего не значащие на первый взгляд. — Скажите, сеньорита, — говорил он с мягкой улыбкой, — какой цвет вы предпочитаете? Бордовый или, может быть, небесно-голубой? Она осторожно отвечала, но каждый раз замечала, что её ответы находят отражение в следующем дне: платье, которое ей приносили утром, почти всегда соответствовало её вчерашнему выбору. Иногда Аро садился напротив, ведя беседу почти как с ребёнком, выуживая из неё мелочи — от того, что она любит пить, до того, какие места ей кажутся красивыми. Но стоило ей попытаться повернуть разговор к тому, что ей пора уходить, как он мгновенно перебивал или переводил тему. — Ах, да, улицы города, — мог он сказать, чуть склонив голову. — Но, видите ли, сейчас там небезопасно. Мы же не хотим, чтобы вы пострадали, верно? И произносил это с такой интонацией, что возражать становилось бессмысленно. Маркус, напротив, почти никогда не разговаривал с ней. Он мог сидеть в кресле, глядя куда-то мимо, казаться полностью отрешённым, но иногда его взгляд задерживался на ней дольше обычного. В такие моменты она чувствовала себя под микроскопом, будто он видел её насквозь. Кайус появлялся реже, но каждый раз его появление сопровождалось тонкой усмешкой, как будто он заранее знал, что её присутствие здесь — чьё-то тщательно продуманное решение, и ему было забавно наблюдать за развитием событий. Временами Корнелия чувствовала себя не просто пленницей, а именно экспонатом — чем-то, что ставят на видное место, чтобы оценили все, кто войдёт. Она не понимала, зачем это нужно, но с каждым днём страх, что её не отпустят, крепко укоренялся в её сознании. Когда её возвращали в комнату, она садилась на кровать, глядя в окно на узкие улочки Вольтерры. Свобода была так близко — и так недосягаема. В её голове снова и снова прокручивался один и тот же план: дождаться ночи, выйти незаметно, смешаться с толпой. Но она понимала — в этом месте ночи принадлежат тем, кто здесь правит. И пока она оставалась в этих стенах, её утренние платья и вечерние часы в кабинете становились цепями, только очень красивыми и блестящими.