Оковы бессмертия

Корнелия уже не просто перестала считать дни; она перестала ощущать их течение. Они слились в однородную массу, где все начиналось до боли одинаково. Утренний стук в дверь, появление Лукреции и смена одного роскошного платья на другое. Её жизнь свелась к роли живой куклы, чье предназначение – быть безупречно одетой и поставленной на нужное место. После того разговора с Аро, когда она осмелилась прошептать о своем желании уйти, найти свою несуществующую семью, что-то в атмосфере сдвинулось. Его ответ: «Мы уже почти семья, не так ли?» прозвучал не как утешение, а как приговор, мягко вынесенный и не подлежащий обжалованию. И с того момента процесс её «облагораживания» перешел на новый, более изощренный уровень. Платья, которые ей приносили, были уже не просто красивы. Они были шедеврами портновского искусства, каждое – тема для дискуссии искусствоведов. Ткани, расшитые золотыми нитями, сложнейшие фасоны, подчеркивавшие каждую линию тела, но при этом скрывавшие его под слоями шелка, бархата и кружева. Каждый день — новые цвета, но всегда с одним эффектом: сделать её ещё более утончённой, отстранённой от мира, будто она уже не человек, а нечто ценное, выставленное напоказ. Прически, на которые уходили часы, были уже не просто укладками, а архитектурными сооружениями на ее голове. Пряди ее белых волос искусно завивались, заплетались в сложные узоры, украшались шпильками с жемчугом и сапфирами, которые стоили целое состояние. Она сидела неподвижно, пока руки служанок превращали ее в живой артефакт, Корнелия понимала, что сопротивление ничего уже не даст. Она молчала, пока её раздевали, молчала, пока мерили талию, молчала, когда ткань шуршала вокруг, а на коже оставался след от слишком тугих шнуров. В зеркале на нее смотрело потустороннее существо. Кожа, и без того бледная, на фоне темных тканей и драгоценностей казалась фарфоровой, лишенной кровинки. Глаза, лишенные привычной подводки и теней, выглядели еще больше. Движения, скованные тесным корсетом и тяжестью платья, были замедленными. Она была идеальна. И в этой идеальности – абсолютно неживая. «Фарфоровая кукла», – проносилось у нее в голове, когда она ловила свое отражение в позолоченных зеркалах коридоров. Кукла, которую достают с полки, наряжают, выставляют напоказ, а потом снова убирают в темноту. Ее воля, ее желания, ее страх – все это не имело значения. Идеальная оболочка, за которой никто не ищет душу. Единственной отдушиной в этом монотонном аду стали прогулки в сад. Их ввели в ее распорядок недавно, и Корнелия подозревала, что это была часть плана – дать ей ложное ощущение свободы, чтобы меньше ощущалось ее отсутствие. — Вам необходим свежий воздух, сеньорита, – заявила как-то Лукреция, и тон ее не оставлял сомнений, что это приказ, а не предложение. Корнелия уже бывала в саду, когда пыталась выйти из замка, дважды, но ни разу не рассматривала сад и не наслаждалась его красотой. Сад был таким же обманчивым, как и все в этом месте. Он был прекрасен до слез. Розы, лаванда, кипарисы, журчащий фонтан – все дышало умиротворением и гармонией. Но за этой красотой скрывалась все та же тюрьма. Высокие стены, скрытые за живыми изгородями, и ощущение постоянного наблюдения. Пока Корнелия шла, она медленно вдыхала аромат цветов и впервые за долгое время позволила себе расслабить плечи. — Можете присесть, — сказала Лукреция, показывая на каменную скамью. Корнелия села, тусклое, редкое солнце пробивалось сквозь листву, мягко касаясь её кожи. И в этот момент ей вдруг стало так горько, что она не на улице своего города, что не идет по знакомым тротуарам, а сидит в саду, который ей чужд. Чтобы отвлечься, она начала срывать небольшие цветы — ромашки, фиалки — и складывать их на колени. Пальцы машинально переплетали стебли, и вскоре получился венок. — Красиво, — холодно заметила Лукреция, будто оценивая произведение искусства, но не испытывая к нему никакого тепла. В сад её стали водить всё чаще. Иногда она сидела на той же скамье и плела венки, иногда просто смотрела на фонтан. Это было единственное место, где она могла хоть на миг забыть, что находится в логове вампиров. Но даже прогулки не отменяли приглашений в кабинет владык. Теперь там почти всегда были трое: Аро, Маркус и Кайус. Аро оставался таким же мягким, вежливым, но его улыбки все больше напоминали прикосновения тонких нитей кукловода. Маркус был молчалив, его взгляд всегда скользил по ней, задерживаясь на несколько секунд — не с интересом, а словно он пытался прочитать что-то невидимое. Кайус же не скрывал, что наблюдает. Его глаза скользили по ней с легкой усмешкой, а в словах слышалась игра, в которой она была пешкой. — Как поживает наша маленькая гостья сегодня? — спросил Кайус однажды, когда она вошла. Корнелия заметила, что это не случайно. В ее присутствии они стали использовать странные уменьшительно-ласкательные формы. Сначала она решила, что это просто вежливость. Но с каждым днем становилось ясно — это новая тактика. Ее стали спрашивать о вещах, о которых обычно спрашивают ребенка. «Как наша маленькая гостья себя чувствует сегодня?» – спрашивал Аро, его голос был медом, но взгляд оставался аналитическим, изучающим. «Девочка, кажется, устала от прогулок», – мог бросить Кайус, и в его ухмылке сквозило не столько презрение, сколько странное, почти отеческое снисхождение. «Она выглядит бледной, пусть ей принесут что-то вкусное», – тихо констатировал Маркус, и его вечная печаль будто обретала новый объект. Сначала это раздражало ее до дрожи. Она не была ребенком! Но постепенно, день за днем, эта навязанная роль начала давить на нее. Ее попытки заговорить о чем-то серьезном, о своем положении, встречались вежливым, но твердым перенаправлением. Ее мнение никого не интересовало. Ее желания не имели веса. Она была «хрупкой девочкой», которой нужна забота и защита. И худшее было в том, что часть ее начала понемногу смиряться с этой ролью, потому что сопротивление требовало сил, которых с каждым днем становилось все меньше. В тот день, который должен был стать таким же, как и все предыдущие, в ее сознании созрел отчаянный план. Он родился из бессилия и из того крошечного просвета в стене отчаяния, которым стал сад. Первая попытка, у задней калитки, закончилась унизительно быстро – ее вернули, как заблудшего щенка, с мягкими увещеваниями о «безопасности». Вторая, когда она попыталась проскользнуть в служебный коридор, обернулась встречей с Деметрием и тем леденящим душу «разговором» с Аро, после которого она поняла, что за ней наблюдают всегда и везде. Каждый провал затягивал петлю на ее шее туже, делая ее положение еще более отчаянным. Страх снова ошибиться, снова увидеть эту холодную усмешку Кайуса или разочарованно-отеческий взгляд Аро, был почти сильнее желания вырваться. Почти. Но мысль о том, чтобы смириться, принять свою судьбу украшения, была невыносима. Это был не выбор между риском и безопасностью, а выбор между медленной смертью души и отчаянным, пусть и самоубийственным, прыжком к свободе. И вот, сидя на скамье недалеко от сада, она увидела его. Еще один шанс. Безумный, почти невозможный. Главные ворота, они были открыты настежь, чтобы впустить повозку с какими-то бочками. Всего на несколько минут. Но этого могло хватить. В голове у нее все перепуталось. Мысли неслись вихрем, сталкиваясь и гася друг друга. «Нет, это безумие, они сразу поймают, это же главный вход!» – кричал один внутренний голос, полный страха. «Это твой шанс! Смотри, они отвлеклись!» – вопил другой, отчаянный. «Вспомни, что было в прошлый раз! Вспомни взгляд Аро!» – шептал третий, парализуя ужасом. Она буквально чувствовала, как ее разум разрывается на части. Это была агония выбора, усугубленная травмой предыдущих поражений. Но вид открытых ворот, куска настоящего мира, был подобен наркотику. Страх был силен, но зов свободы – сильнее. Она должна была отвлечь Лукрецию. На что-то простое, бытовое, что не вызовет подозрений. — Лукреция, – голос ее прозвучал чуть хрипло от волнения. Она заставила его быть тихим, почти жалобным. – У меня немного кружится голова. Не могли бы Вы принести мне кувшин воды? Мне стало бы легче. Лукреция посмотрела на нее. Ее красные глаза, казалось, сканировали каждую черту лица Корнелии, каждую прожилку страха. Мгновение тянулось вечность. Корнелия боялась, что сердце выпрыгнет у нее из груди и выдаст ее с головой. Наконец, губы Лукреции дрогнули в подобии понимания. — Конечно. Подождите здесь. Я вернусь через несколько минут. Каждый ее удаляющийся шаг был для Корнелии и облегчением, и новым витком паники. У нее были минуты. Она медленно поднялась, делая вид, что поправляет складки платья. Ее ноги были ватными. «Не беги, не беги, не привлекай внимания», – твердила она себе, вспоминая, как быстро ее настигли в прошлый раз. Она просто зашагала. Целенаправленно, но плавно, как и подобает знатной даме на прогулке. Ее маршрут петлял между клумбами, но общее направление было одно – к зияющему проему в черных воротах. Повозка с бочками как раз разворачивалась, чтобы уехать. Ворота все еще были открыты! Она ускорила шаг, гравий хрустел под ее тонкими башмаками. Она уже почти чувствовала запах улицы – пыли, лошадей, свободы. Ее рука потянулась к косяку, ее тело уже готово было ринуться вперед, в тот шумный, свободный мир. — Думаешь, третья попытка станет счастливой? Голос прозвучал прямо над ее ухом. Тихий, спокойный и от этого невыносимо леденящий. Она застыла как вкопанная. Ей не нужно было оборачиваться. Она знала, чей это голос. Кайус стоял, прислонившись к внутренней стороне каменной арки, в которой были установлены ворота. Он скрестил руки на груди, и на его лице играла та же знакомая, убийственная усмешка. Но сегодня в его глазах не было и тени снисхождения. Там был лишь холодный, безразличный интерес, как у ученого, наблюдающего за предсказуемым поведением подопытной мыши в лабиринте. — Настойчивость я ценю, – произнес он, отталкиваясь от стены и делая шаг к ней. – Но глупость, глупость разочаровывает. Ты действительно верила, что мы оставим главный вход без присмотра? После двух твоих вылазок? От его слов стало физически больно. Они были как пощечина. Он не просто поймал ее – он демонстрировал ее полную, абсолютную беспомощность. Ее планы, ее страх, ее надежды – все это было ему известно, предсказуемо и смехотворно. — Я… – ее голос сорвался. Она не нашла слов. Что она могла сказать? Оправдаться? Умолять? Это было бы бессмысленно. — Эти ворота, — он кивнул за ее спину, и она услышала, как с грохотом захлопывается тяжелая створка, — не для тебя. Ты же останешься по эту сторону. Он подошел вплотную. — Твои попытки «уйти» становятся утомительными, – продолжал Кайус. – И, должен сказать, оскорбительными. Мы даем тебе кров, защиту, роскошь, о которой большинство не могут и мечтать. А ты в ответ – эта детская, неблагодарная беготня. Он протянул руку и легким, почти невесомым движением поправил прядь ее волос, выбившуюся из сложной прически. Его прикосновение было обжигающе холодным. — Пора перестать быть непослушным ребенком, Корнелия. Он взял ее за локоть. Его хватка была не грубой, но абсолютно неоспоримой. Он не тащил ее, а просто развернул и повел обратно. Она шла рядом, не сопротивляясь, ее ноги двигались сами по себе. Перед ее глазами стояли черные ворота и улыбка Кайуса. Лукреция ждала их на пороге террасы. Ее лицо было невозмутимо, но в глазах читалось ледяное удовлетворение. Лукреция ждала их на том же месте. В ее руках был серебряный поднос с кувшином воды. Ее лицо было абсолютно бесстрастным. — Кажется, наша гостья заблудилась, – сказал Кайус, отпуская руку Корнелии. – Убедись, что в будущем ее прогулки проходят под более пристальным наблюдением. Лукреция молча поклонилась. В своей комнате Корнелия не позволила служанкам раздеть себя. Она молча указала на дверь, и, обменявшись взглядами, те кивнули и ушли. Когда дверь закрылась, она подошла к большому зеркалу. На нее смотрела фарфоровая кукла. Идеальная, безупречная, красивая. Но в ее глазах, которые всего час назад она пыталась наполнить ложной слабостью, теперь не было ничего, кроме пустоты и горького осознания полного поражения. Три попытки. Три провала. Они не просто держали ее в плену. Они были повсюду. Они читали ее как открытую книгу, предугадывали каждый шаг. Они лепили из нее вещь, и сегодня она окончательно поняла – она не сможет им сопротивляться. Любая попытка была лишь жестом отчаяния, обреченным на провал. Она медленно провела пальцами по своему отражению в зеркале. Черные ворота были теперь не просто преградой. Они были насмешкой, лишь напоминанием о том, что по ту сторону – чужая, недоступная жизнь, к которой она больше не принадлежала.