Оковы бессмертия

Корнелия стояла перед зеркалом, не видя своего отражения. Перед ее внутренним взором проносились обрывки: солнечный блик на металлической скобе ворот, запах улицы — пыльный, живой, настоящий, — доносящийся из щели, и тут же — тень, упавшая на нее, и голос, прозвучавший так близко, что мурашки пробежали по коже. «Думаешь, третья попытка станет счастливой?» Она сжала кулаки, и ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы на бледной коже. Боль была острой, реальной, единственным якорем в этом море бессилия. Она не плакала. Слезы, казалось, высохли у нее внутри, испепеленные стыдом и яростью. Яростью не на Кайуса, не на Аро, не на Лукрецию — а на саму себя. На свою наивность, на свою надежду, на этот глупый порыв, который они предсказали, как ход в шахматной партии. Она медленно провела пальцами по холодной поверхности зеркала, и только сейчас в нем проступили черты. Лицо незнакомки. Кожа, лишенная румянца, казалась маской. Белые волосы, уложенные в сложную, безупречную прическу. А глаза, глубокие, огромные глаза, которые когда-то, в другой жизни, смеялись, сейчас были пусты. В них не было ни страха, ни гнева — лишь плоская, безразличная гладь озера после бури. В них отражалась не девушка по имени Корнелия, а что-то иное. «Пора перестать быть непослушным ребенком, Корнелия». Его слова висели в воздухе, ядовитые и неоспоримые. Непокорный ребенок. Вот кем она была для них. Капризным, неблагодарным существом, которое не ценит подаренной ему «роскоши» и «защиты». Защиты от чего? От мира, который она так отчаянно хотела увидеть? От свободы, которая была ее правом по рождению? Она отвернулась от зеркала. Вид собственного отражения стал невыносимым. Комната, некогда казавшаяся ей уютным убежищем, теперь была клеткой. Резное изголовье кровати, тяжелые шелковые шторы, потрескивающий камин — все это было частью декораций к спектаклю, в котором она играла роль без своего согласия. Красивая, золотая клетка, но от этого не менее прочная. Она подошла к окну и отдернула занавес. За окном вечерело. Сумерки спускались на Вольтерру, густые и беззвездные. Огни в городе мерцали, как светлячки, такие близкие и такие недосягаемые. Где-то там люди жили своей жизнью: спешили домой, смеялись в тавернах, спорили, любили. У них были свои заботы, свои проблемы, но у них был выбор. У них была свобода приходить и уходить. Внезапно дверь в ее покои бесшумно открылась. Корнелия не обернулась. Она знала, кто это. Никто другой не входил так бесшумно и так бесцеремонно. Лукреция остановилась позади нее. Ее отражение в ночном стекле было размытым призраком с двумя алыми точками вместо глаз. — Сеньорита, — ее голос был ровным, как поверхность озера. — Вам следует отдохнуть. Завтра новый день. Корнелия не ответила. Что она могла сказать? «Оставьте меня в покое»? Это было бы смешно. —Господин Кайус был озабочен вашим благополучием, — продолжила Лукреция, и в ее интонации прозвучала тонкая, ядовитая игла. — Он попросил убедиться, что вы ни в чем не нуждаетесь. —В чем я нуждаюсь, вы мне дать не можете, — прошептала Корнелия в стекло, но так тихо, что слова затерялись в шелесте ее дыхания. Лукреция, казалось, все равно услышала или просто поняла. —Иногда мы сами не знаем, что для нас лучше. Особенно в юности. Со временем вы поймете, что господин Аро и его семья желают вам только добра.— Она сделала паузу. —Ужин будет подан в вашу комнату. Я распорядилась подать легкие блюда и фрукты. Вам нужно восстановить силы. Она не ждала ответа. Легкий шелест ее платья, и дверь снова закрылась. Корнелия осталась одна со своим отражением и жгучим стыдом. Прошло несколько часов. Она не притронулась к еде, лишь машинально выпила воды из кувшина. Мысли метались по замкнутому кругу, как белка в колесе. Три попытки. Три провала. Первая — наивная, почти детская. Вторая — отчаянная, но плохо продуманная. Третья была агонией, публичной поркой, устроенной Кайусом с холодным, хищным удовольствием. Они везде. Они видят все. Она легла на кровать, уткнувшись лицом в прохладный шелк подушки. Сон не приходил. Веки были тяжелыми, но мозг отказывался отключаться, снова и снова проигрывая тот момент у ворот. Она чувствовала холодное прикосновение Кайуса к ее волосам, слышала его голос, видела насмешку в его глазах. Именно в этот водоворот саморазрушения снова вплыла мысль, та самая, что приходила к ней раньше, но тонула в панике. Мысль о дарах. Аро прикасался к ней. Несколько раз. Его пальцы смыкались на ее запястье, его ладонь лежала на ее руке. И каждый раз он замирал, и в его глазах вспыхивал тот самый странный, жадный интерес. Он говорил, что она «очаровательна», «уникальна». Но он никогда не упоминал о содержании ее мыслей. Никогда не намекал, что знает что-то, чего знать не должен. Если бы он мог читать ее мысли прикосновением, как это было в фильме, он бы уже знал. Он бы знал ВСЕ. Он бы знал, что она не из этого времени. Что она знает его, знает Кайуса, Маркуса, знает о их дарах, о их истории, о их жестокости. Он бы знал, что она читала о нем в книгах и видела в фильмах. Он бы знал ее самый страшный секрет. И если бы он это знал его реакция была бы мгновенной и недвусмысленной. Одного такого знания было бы достаточно, чтобы он либо превратил ее в пыль, как угрозу, либо, что более вероятно, заточил в самую глубокую темницу, чтобы выведать каждую крупицу информации о его собственном будущем, о мире, который он не мог постичь. Он бы не улыбался ей своей масляной, отцовской улыбкой. Он бы смотрел на нее как на артефакт невероятной, непостижимой ценности. Или как на оракула, которого нужно заставить говорить. Но он этого не делал. Он видел в ней «редкость», но не источник запретного знания. Его интерес был эстетическим, почти научным, но не тем, каким он был бы, знай он правду. Значит он не видел. Его дар на нее не действовал. Это был не щит, не барьер, который она могла бы сознательно воздвигнуть. Это было свойство ее самой, ее сущности, принесенной из другого мира. Как будто ее мозг, ее психика были записаны на иной, несовместимой частоте. Его дар, настроенный на умы этого мира, просто не мог с ней синхронизироваться. Он натыкался не на стену, а на пустоту, на абсолютное «ничто», на статичный шум, в котором нельзя было разобрать ни единого слова. Эта мысль была как удар током. Она медленно села на кровати, сердце заколотилось уже по иному поводу — не от страха, а от ослепительной, пугающей догадки. Это меняло все. И одновременно — ничего. Она по-прежнему была пленницей. Ее по-прежнему окружали сверхсильные, сверхбыстрые существа, для которых она была хрупкой бабочкой. Эта неуязвимость была пассивной, она не помогала ей сбежать. Не делала ее сильнее. Не давала ей оружия против них. Она лишь означала, что самая опасная правда о ней — в безопасности. Вопросы вихрем пронеслись в ее голове, не находя ответов. Мысль о дарах заставила ее пойти дальше. А что с другими? Джейн и ее адская боль? Алек и его отключение чувств? Если ее разум был закрыт для Аро, были ли закрыты ее нервы для Джейн? Было ли ее сознание недоступно для Алека? Она не знала, и проверять это не собиралась. Мысль о боли, которую причиняла Джейн, заставляла сжиматься все внутри. Но теоретически, если ее сущность была чужда этому миру на фундаментальном уровне, то, возможно, и их способности влияния на разум и тело на нее не действовали. Возможно, она была призраком, неуязвимым для их даров. Она была аномалией. Сбой в матрице. И этот сбой давал ей единственную, призрачную надежду. Они не всесильны. По крайней мере, там, где дело касалось ее. Внезапно в дверь постучали. На этот раз стук был вежливым, почти нежным, но от этого не менее властным. Прежде чем она успела ответить, дверь открылась. На пороге стоял не слуга и не Лукреция. Это был Аро. Он был одет в темно-бордовый бархатный камзол, оттенявший мертвенную бледность его кожи. Его длинные черные волосы были идеально уложены, а на лице играла та самая мягкая, пронизывающая улыбка. —Моя дорогая Корнелия, — его голос был теплым, как чашка шоколада перед сном, но она уже научилась слышать в нем стальную струну. — Я надеюсь, я не прервал ваш отдых? Она молча наклонила голову, не в силах вымолвить ни слова. Его появление здесь, сейчас, после всего случившегося, было пугающим. Неужели он пришел насладиться ее унижением? —Вечер такой прекрасный, — продолжил он, делая несколько шагов вглубь комнаты. Его взгляд скользнул по нетронутому ужину, но не задержался на нем. — И подумалось мне, что вы, наверное, еще так мало видели из нашего дома. Вас окружают лишь эти стены и сад. Это неправильно. Наш замок — это сокровищница искусства и истории. Позвольте мне стать вашим экскурсоводом. Он протянул ей руку. Изящную, бледную, смертельно опасную руку. Сердце Корнелии упало. Это была не просьба, это был приказ. Отказ был невозможен. Любой протест, любое проявление страха или нежелания было бы истолковано как продолжение «непослушания», о котором говорил Кайус. Она медленно подняла руку и кончиками пальцев коснулась его ладони. Холод, как всегда, пронзил ее, словно укол тонкой ледяной иглой. Он сомкнул пальцы, и его хватка была крепкой, но не болезненной. Его глаза все это время были прикованы к ее лицу, изучая каждую микроскопическую реакцию. —Вы холодны, моя дорогая, — заметил он тихо. — Вам нездоровится? —Нет, синьор, — выдавила она, заставляя свои губы изогнуться в подобие улыбки. — Просто впечатления дня. —Ах, да, — его взгляд стал понимающим, но в его глубине плескалась темная, хищная усмешка. — Кайус бывает иногда излишне ревностен в своей заботе. Но он желал лишь вашего благополучия. Вы ведь понимаете? —Да, синьор, — прошептала она, опуская глаза. — Я понимаю. —Вот и прекрасно. Тогда пойдемте. Я хочу показать вам кое-что особенное. Он повел ее за собой, не отпуская ее руки. Его прикосновение было постоянным. Он держал ее за руку, и его разум блуждал в пустоте, ничего не находя, и этим наслаждался. Они вышли в коридор и двинулись в направлении, противоположном от главных залов и ее комнаты. Аро шел не спеша, его шаги были бесшумными, и лишь шелест ее платья нарушал гробовую тишину замка. —Замок Вольтури стоит на этом месте много веков, — заговорил Аро, а его голос зазвучал, как будто в музее. — Каждый камень здесь дышит историей. Каждый портрет на стенах — это история жизни, страсти, власти и смерти. Наконец они остановились перед высоким арочным проемом, скрытым тяжелым темным занавесом. Перед Корнелией открывалась огромная галерея. Она была похожа на музей или на гигантскую сокровищницу. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, который не разгоняли даже многочисленные факелы и свечи, закрепленные на стенах. Их колеблющийся свет выхватывал из тьмы удивительные вещи. Здесь не было картин в привычном понимании. На стенах висели гобелены невероятной сложности, изображавшие сцены охоты, битв, пиршеств. Стояли статуи из белейшего мрамора и черного базальта — изваяния богов, воинов, животных, застывших в неестественно живых, грациозных позах. В стеклянных витринах лежали древние манускрипты с пожелтевшими страницами, на которых золотом были выписаны буквы на мертвых языках. Но самое поразительное было в центре зала. На невысоких подиумах стояли доспехи — римские лорики, средневековые латы, кольчуги викингов. И все они несли на себе следы битв — вмятины от ударов, зазубрины на мечах, темные, почти черные пятна, которые невозможно было принять за что-либо, кроме запекшейся крови. — Не стесняйтесь, — мягко подтолкнул ее Аро. — Это моя самая большая страсть —искусство. Оно сохраняет мгновение на века. Превращает плоть и кровь в вечный идеал. Корнелия медленно шагнула внутрь, ее глаза не могли охватить всего великолепия. Она шла по полированному мраморному полу, и ее шаги отдавались гулким эхом в огромном зале. Она остановилась перед статуей юноши-атлета. Мрамор был обработан с таким мастерством, что казалось, вот-вот под кожей дрогнет мускул, грудь вздохнет. Она невольно потянулась рукой, желая прикоснуться, но остановилась в сантиметре от холодной поверхности. — Можете трогать, — разрешил Аро, подойдя ближе. — Эти творения созданы для того, чтобы их созерцали и ощущали. Они пережили своих создателей, своих моделей, свои эпохи. Они — воплощение бессмертной красоты. Его слова «бессмертная красота» прозвучали с особой, почти болезненной интонацией. Корнелия осторожно коснулась пальцами стопы атлета. Камень был гладким и ледяным. Таким же холодным, как рука Аро. —Вы чувствуете? — его голос прозвучал прямо над ее ухом, заставив ее вздрогнуть. — Текстуру, форму, энергию, запертую в камне? Художник не просто высек фигуру. Он освободил ее из каменной тюрьмы. Он отошел и жестом пригласил ее следовать за собой. Они двигались дальше вглубь галереи. Скульптуры сменяли одна другую, каждая — шедевр. Вот римская богиня с гордым, надменным лицом. Вот охотница с луком в руке, ее тело — воплощение грации и силы. А тут Корнелия остановилась как вкопанная. Перед ней была скульптурная группа. Трое мужчин, сидящих в креслах. Их позы были полны непринужденной власти, черты лиц — утонченны и прекрасны, но в них читалась нечеловеческая, холодная уверенность. И она узнала их. Аро, Кайус и Маркус. Они были высечены из темного, почти черного мрамора, который, казалось, впитывал свет. Работа была настолько совершенной, что это было почти пугающе. —А это моя гордость, — Аро улыбнулся, глядя на свое каменное подобие. — Работа мастера, который, увы, больше не творит. Но он сумел уловить самую суть, не находите? Корнелия не знала, что сказать. Видеть их — этих существ, этих вампиров — увековеченными в камне, в таком величественном и вечном облике, было жутко. Это было напоминанием о том, с кем она имеет дело. Не с людьми. Не с благородными синьорами. А с чем-то древним, могущественным и принципиально иным. —Да, — выдохнула она наконец. — Он уловил. — Я рад, что вы это видите, — Аро повернулся к ней, и его глаза загорелись тем самым огнем, который она видела при их первом прикосновении. — Видите ли, Корнелия, большинство людей видят лишь поверхность. Красивую оболочку. Но немногие способны оценить истинную ценность. Ценность того, что выдержало испытание временем. Ценность того, что уникально и неповторимо. Он сделал шаг к ней, и пространство между ними снова сжалось. — Когда я впервые увидел вас на той улице, — продолжил он, его голос стал тише, интимнее, — я понял, что нашел нечто подобное. Нечто, не вписывающееся в обычный порядок вещей. Ваша внешность она словно сошла с одной из этих статуй. Совершенная, бледная, вневременная. Но есть в вас нечто большее, чем просто внешность. Нечто, что я не могу постичь. Его рука снова потянулась к ней, на этот раз к ее щеке. Корнелия замерла, не в силах пошевелиться. Его пальцы коснулись ее кожи. Ледяной холод, пустота. Его взгляд стал пристальным, почти гипнотическим. Он вглядывался в нее, как алхимик, пытающийся разгадать секрет философского камня. — Что вы скрываете, моя дорогая? — прошептал он. — Какая тайна делает вас такой прочной и такой хрупкой одновременно? Корнелия чувствовала, как дрожь поднимается по ее спине, она заставила себя не отводить взгляд, глядя в его кроваво-красные глаза. — Я не знаю, о чем вы, синьор, — сказала она, и ее голос, к ее удивлению, прозвучал почти ровно. — У меня нет тайн. Я просто заблудилась и потерялась. Его губы дрогнули в улыбке, но в ней не было тепла. — О, в этом я не сомневаюсь. Вы определенно заблудились. Но вопрос в том, где ваше истинное место? — Он медленно провел пальцем по ее скуле, и она почувствовала, как по коже бегут мурашки. — Может быть, оно здесь? Среди тех, кто может оценить вашу уникальность и сохранить ее? Он говорил о сохранении, но в его словах слышалось «заключить в тюрьму». Он предлагал ей место в этой галерее, не как зрительнице, а как экспонату. — Вы слишком добры ко мне, синьор, — прошептала она, опуская глаза в почтительном поклоне, скрывая вспыхнувшую в них ярость. — Я не заслуживаю такой чести. — Скромность — достойное качество, — он наконец убрал руку, и она смогла снова дышать. — Но позвольте мне быть судьей в том, что вы заслуживаете. Он снова взял ее под локоть и повел дальше, мимо статуй, мимо витрин с оружием, украшенным драгоценными камнями, мимо шкафов с фолиантами в кожаных переплетах. Он говорил без умолку, рассказывая о каждом экспонате, о его истории, о том, как он попал в коллекцию. Его голос был гипнотическим, а знания — энциклопедическими. Он говорил о битвах давно минувших дней, о художниках, чьи имена стерлись из памяти человечества, о целых цивилизациях, которые рассыпались в прах, пока эти мраморные изваяния продолжали стоять нетронутыми. Они провели в галерее еще с полчаса. Аро играл роль просвещенного мецената, и он играл ее блестяще. Но под этой маской Корнелия все яснее ощущала стальной крюк, который тянул ее все глубже в его мир. Он не просто показывал ей свое богатство. Он демонстрировал ей свою власть. Власть над временем, над историей, над красотой. И теперь он хотел распространить эту власть на нее. Наконец, он повел ее обратно, они шли молча. Прикосновение его руки к ее запястью стало привычным, почти обыденным, но от этого не менее отвратительным. Когда они приблизились к ее покоям, он на мгновение остановился. — Надеюсь, вам понравилась наша маленькая экскурсия. Теперь вы видите, что этот замок — не просто каменные стены. Это хранилище памяти. И я рад, что вы стали частью этой памяти. «Часть этой памяти» — его слова прозвучали как окончательный приговор. — Благодарю вас, синьор, — прошептала она, опуская голову в почтительном поклоне, скрывая взгляд, в котором бушевала смесь ужаса и ярости. — Это было незабываемо. — Я в этом не сомневаюсь, — он мягко высвободил ее руку. — Теперь отдыхайте. Впереди еще много дней. И, я надеюсь, много прекрасных открытий.