Оковы бессмертия

Прошло несколько дней после экскурсии в галерею, но впечатление от нее не ослабевало, а лишь глубже въедалось в сознание Корнелии, как клеймо. Ощущение себя одним из экспонатов, живым приложением к коллекции мраморных изваяний и древних доспехов, стало почти осязаемым. Каждый взгляд, брошенный ей вслед прислугой, каждый мягкий, властный жест Аро — все напоминало, о том где она находиться. Стук в дверь прозвучал как обычно — негромко, но безапелляционно. Вошли Лукреция и служанки. Их лица были бесстрастными масками, а действия — отточенными, однако сегодня что-то было иным. Вместо привычного многослойного платья с корсетом, стягивающим дыхание, Лукреция протянула ей наряд из мягкого кремового шелка. Платье было простым по крою, но безупречным по исполнению. Высокий вырез, длинные рукава, слегка присборенная талия и струящийся подол. Оно не сковывало движений, а лишь мягко очерчивало силуэт, делая ее похожей на античную статую. «Что они опять задумали?» — мелькнула тревожная мысль. Лукреция, словно угадав вопрос, произнесла ровным голосом, пока служанки заканчивали с платьем: — Сегодня вам предстоит нечто особенное, сеньорита, — произнесла она, и в ее ровном голосе прозвучала таинственная нота, которая заставила Корнелию насторожиться. Особенное в стенах Вольтури редко сулило что-то хорошее. — Я не понимаю, о чём вы, — Корнелия в ожидании разъяснений выжидающе смотрела на Лукрецию. Но та больше ничего не говорила, лишь жестом показала служанке преступить к прическе. Волосы не стали укладывать в сложную прическу, их лишь тщательно расчесали, оставив свободно ниспадать на спину, и заплели несколько тонких кос у висков, чтобы они отводили пряди от лица. Результат был одновременно простым и откровенно театральным — она выглядела как нимфа с древнегреческой фрески. Едва они закончили, в дверь, не дожидаясь ответа, вошел Аро. На его лице играла та самая умиротворенная, властная улыбка, которая всегда предвещала нечто важное. — Моя дорогая Корнелия, надеюсь, вы сумели отдохнуть, — начал он, окидывая ее одобрительным взглядом. — Этот цвет и фасон, они подчеркивают вашу хрупкую, почти эфирную красоту. Это идеально для того, что я задумал. Она молча смотрела на него, внутренне готовясь к очередному удару. Что теперь? Новая прогулка по галерее, где он будет так восхвалять свою коллекцию? Или, может, встреча, где ей снова придется изображать благодарную и покорную гостью? — Я решил, что момент вашего пребывания здесь должен быть сохранен, — продолжил Аро, и в его глазах вспыхнул знакомый ей огонек коллекционера, нашедшего редчайший алмаз. — Не только в моей памяти, но и в материальной форме. В форме, которая переживет века. Я пригласил художника, он напишет ваш портрет. Слова прозвучали мягко и благородно, но для Корнелии они были как удар кинжалом в грудь. Это было не чествование, это было окончательное заточение. Ее образ, ее подобие, должны были быть пойманы, заключены в рамки и повешены на стену рядом с мраморными бюстами и выцветшими гобеленами. Она чувствовала, как кровь отливает от лица, но сил на протест не было. Любое сопротивление было бы не просто бесполезным, но и опасным. Оно могло разрушить хрупкий образ «послушного ребенка», который она с таким трудом пыталась поддерживать после провала у главных ворот. — Я польщена, синьор, — выдавила она, заставляя свои губы изогнуться в натянутую улыбку. — Но я не уверена, что достойна такой чести. — Ах, оставьте скромность, моя дорогая, — Аро сделал шаг ближе, и его пальцы легким, холодным перышком коснулись ее щеки. Она едва сдержала вздрог. — Именно я буду судьей в том, что достойно, а что нет. И я говорю — достойны, более чем. Он отвел руку, и она смогла снова дышать. — Приглашенный мной художник — мастер Леандро — человек исключительного таланта. Он еще не прибыл. Вас отведут, когда все будет готово. А пока вы можете настроиться на предстоящий процесс. Это требует определенного сосредоточения, — его взгляд скользнул по ее лицу, выискивая малейшие признаки неповиновения или страха. С этими словами он кивнул Лукреции и вышел, оставив Корнелию с леденящим душу предчувствием. «Настроиться». Как можно настроиться на то, чего не хочешь. Прошло несколько томительных часов. Корнелия бесцельно ходила по комнате, ее пальцы нервно теребили складки шелкового платья. Она пыталась читать книги, что стояли на полке, но буквы расплывались перед глазами. Мысли путались, цепляясь за обрывки воспоминаний о доме, о мире, где портреты писались с живых людей для живых, а не для бессмертных. Наконец, Лукреция вернулась. — Пойдемте, сеньорита. Все готово. Они шли по длинным, редко посещаемым коридорам западного крыла замка, где окна были уже и свет падал под иным, более резким углом. Наконец они остановились у высокой двустворчатой дубовой двери, инкрустированной темным деревом. Комната, в которую они вошли, была просторной, а воздух был густым и насыщенным — пахло скипидаром, льняным маслом, пылью и чем-то еще, неуловимо творческим. В центре стояло кресло с высокой спинкой, обитое темно-бордовым бархатом, похожее на трон. Рядом — массивный мольберт из темного дерева, на котором был закреплен большой холст, загрунтованный белилами. Вдоль других стен стояли столы, заставленные склянками с маслом, банками с кистями, деревянными палитрами, заляпанными краской, и тюбиками, свернутыми из олова. В комнате их ждал мужчина. Не вампир — смертный. Пожилой, лет шестидесяти, с седыми, зачесанными назад волосами и живыми, внимательными глазами карего цвета, в которых читался незаурядный ум и усталость. Он был одет в просторную, запачканную краской холщовую блузу. Это был мастер Леандро. Он поклонился, когда они вошли, но его взгляд, упавший на Корнелию, был не раболепным, а профессионально-оценщицким. Он смотрел на нее как на натуру, изучая линии, свет, тени, словно разглядывая редкий минерал. — Маэстро Леандро, — представила его Лукреция, и в ее голосе прозвучало нечто, отдаленно напоминающее уважение. — Господин Аро поручил вам великую честь. Художник склонил голову в почтительном поклоне, его взгляд, скользнув по Лукреции, тут же устремился к Корнелии. — Да, я вижу, — тихо произнес он, больше для себя, чем для них. Его голос был низким и немного хриплым. — Совершенно уникальная игра контрастов. Светлая кожа, светлые волосы и эти глаза. Сеньорита не из здешних краев? — Это не ваша забота, маэстро, — холодно парировала Лукреция. — Ваша задача — запечатлеть. И не задавать лишних вопросов. Леандро лишь кивнул, не смутившись. Видимо, он давно привык к странным требованиям своих могущественных покровителей. Он подошел к Корнелии. — Мы начнем с подготовительных эскизов, — пояснил он, указывая на кресло. — Вам нужно будет занять место, сеньорита. Постарайтесь принять удобное положение, в котором сможете оставаться некоторое время. Корнелия медленно подошла к креслу и опустилась на него. Бархат был мягким и холодным, она сложила руки на коленях, стараясь дышать ровно. Леандро подошел ближе, слегка наклонил ее голову, поправил прядь волос, отведя ее за плечо. Его прикосновения были безличными, профессиональными, но от каждого ее кожа покрывалась мурашками. — Я оставлю вас, — сказала Лукреция, стоявшая все это время у двери как страж. — Маэстро Леандро — мастер своего дела. Он знает, что требуется. — Ее губы дрогнули в подобии улыбки, лишенной всякого тепла. — Не разочаруйте господина Аро. С этими словами она вышла, закрыв за собой дверь. Тишину мастерской нарушал лишь скрип половиц под ногами художника, готовившего материалы, да тихое потрескивание углей в камине, растопленном для тепла. Первый сеанс длился несколько часов. Корнелия сидела неподвижно, ее мышцы затекали, спина ныла, но она не смела пошевелиться. Мысли метались, она вспоминала свой старый мир, свою комнату с постерами, телефон, тепло родного дома, запах маминых духов. Эти воспоминания были единственным убежищем, щитом от пронизывающего холода реальности. Она пыталась представить, что сидит не в замке вампиров, а в обычной художественной студии, что за мольбертом — безобидный чудак-художник, а не инструмент в руках Аро. Леандро работал молча, сосредоточенно. Он делал быстрые наброски углем на больших листах бумаги, затем перешел к небольшому холсту, подбирая цвета. Взгляд его был острым и внимательным, он ловил каждую тень, падающую на ее лицо, каждый отсвет в ее волосах. — Вы часто пишете для господина Аро? — рискнула она спросить, надеясь хоть что-то выведать, когда он отвлекался на растирание красок. Леандро, не глядя на нее, кивнул. — Да. Я работаю на Вольтури много лет. Они ценители прекрасного. И щедрые покровители. — В его голосе не было ни энтузиазма, ни страха. Была простая констатация факта, как если бы он говорил о погоде. — Они дают мне кров, материалы, полную свободу творчества в рамках поставленной задачи. Художник может мечтать о большем? — А разве можно творить, будучи ограниченным? — осторожно спросила она. Он на мгновение остановился и посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Ограничения — это рамки, которые определяют форму. Без берегов река превращается в болото. Их воля — это берег. А мое искусство — вода, что течет в этих берегах. Иногда это рождает удивительные вещи. Иногда просто соответствие ожиданиям. Он не стал развивать тему, и Корнелия поняла, что больше он ничего не скажет. Она замолчала, вновь погрузившись в омут своих мыслей. Сеансы повторялись день за днем. Утром ее приводили в мастерскую, вечером уводили. Леандро работал методично, тщательно. Иногда он просил ее сменить позу, повернуть голову, но всегда возвращался к первоначальному, самому простому положению — она сидела почти в анфас, ее руки лежали на коленях, взгляд был устремлен в пространство перед собой. И всегда, каждый день, мольберт с основным холстом был повернут к стене. Леандро ни разу не позволил ей взглянуть на работу в процессе. — Это сбивает, — говорил он, когда она однажды робко спросила. — Вы начнете критиковать, пытаться что-то изменить, подстроиться. Это разрушит естественность. И потом, — он сделал паузу, смешивая на палитре оттенок белого, — есть воля господина Аро. Он желает, чтобы результат стал сюрпризом. «Сюрпризом для кого?» — хотелось спросить ей. Для него? Или для нее? Но она промолчала, смирившись с правилами этой странной игры. Шли дни. Корнелия привыкла к монотонности сеансов. Они стали для нее своеобразной медитацией, временем, когда можно было отключиться от ужаса своего положения и просто существовать. Она наблюдала за художником, за тем, как он погружен в свою работу. В эти моменты он казался почти свободным, несмотря на то, что был наемным работником в логове вампиров. Он творил, а она была лишь материалом. Однажды, когда сеанс подходил к концу, а свет за окном начинал тускнеть, Леандро отложил кисть и палитру. Он выглядел изможденным, но довольным. — Все, — сказал он, оборачиваясь к ней. Его лицо выражало глубочайшую усталость и странное удовлетворение. — Основная работа закончена. Осталось лишь несколько лессировок и слой лака, но это я сделаю один. Корнелия, онемевшая от долгого сидения, медленно поднялась с кресла. Ее сердце забилось в тревожном предвкушении. Сейчас. Сейчас она наконец увидит. Увидит то, во что вложила столько времени и сил, то, что стало частью ее заточения. Ей было одновременно страшно и невыносимо любопытно. Но Леандро, словно угадав ее порыв, быстрым, почти паническим движением снял с соседнего стола тяжелое бархатное покрывало темно-зеленого цвета и набросил его на мольберт, полностью скрыв холст от глаз. — Нет, сеньорита, — произнес он твердо, и в его голосе впервые прозвучала непреклонность. — Как я и говорил, господин Аро желает, чтобы первым зрителем был он. Это его воля. Я не могу ее нарушить. Разочарование, горькое и острое, ударило ей в грудь. Она столько времени провела в этой комнате, отдала частичку себя этому процессу, и теперь ей было отказано даже в праве увидеть результат. — Но это же мой портрет, — тихо сказала она, и в ее голосе прозвучала нотка раздражения, смешанная с усталостью. Леандро посмотрел на нее с легким удивлением. — Ваш? — Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. — Нет, сеньорита. С момента, как господин Аро заказал его, это его портрет. Он просто использует ваше изображение. Ваше тело, ваше лицо — это просто форма. Содержание определяет он и мое искусство. Его слова прозвучали как окончательный приговор. Она была всего лишь моделью, исходным материалом, глиной в руках гончара. Итоговый продукт, произведение искусства, принадлежало ему. Всегда. Она не имела к нему никакого отношения. В этот момент дверь открылась, и появилась Лукреция. Ее взгляд скользнул по накрытому холсту, потом по Корнелии, задержавшись на ее лице, на котором, она надеялась, не осталось и следа недавнего неповиновения. — Мне сообщили , что работа завершена, — констатировала она. — Господин Аро будет доволен. Пойдемте, сеньорита, вам нужен отдых. Корнелия позволила увести себя. На пороге она обернулась. Мастерская, залитая последними лучами заходящего солнца, и мольберт с таинственным силуэтом под бархатным покрывалом — эта картина навсегда врезалась в ее память. Она уходила, не зная, что именно она оставила на том холсте. Оставила ли она там себя настоящую? Свою тоску, свой страх, свою волю? Или там был лишь образ, созданный для Аро — хрупкий, прекрасный, безмолвный и навсегда запертый в золотой раме его бесконечной коллекции? Она не знала ответа. И от этой неизвестности внутри нее росла новая, тихая и холодная пустота. Часы, последовавшие после возвращением из мастерской, тянулись мучительно медленно. Она скинула с себя шелковое платье, словно оно жгло кожу, и натянула свое старое, простое, в котором когда-то бродила по улицам Вольтерры, когда только очутилась в этом мире. Оно было единственной нитью, связывавшей ее с прошлой, настоящей жизнью. Потом упала на кровать, уткнувшись лицом в подушки, и замерла, прислушиваясь к тишине. Усталость, наконец, начала брать свое. Глаза слипались, она почти провалилась в тяжелый, беспокойный сон, когда дверь в ее покои открылась. На пороге, как всегда, стояла Лукреция. — Господин Аро желает вашего присутствия в галерее. Корнелия поднялась с кровати и, не глядя на Лукрецию, поплелась за ней. Она не спрашивала, зачем. Она знала. Не было ни сил, ни желания сопротивляться. Корнелия лишь мечтала о том, чтобы этот день поскорее закончился и ее оставили в одиночестве. Двери в галерею были распахнуты настежь. Внутри, в центре зала, прямо напротив входа, стоял мольберт, а на нем — открытый взорам портрет. Рядом, в позе, полной благородного ожидания, стоял Аро. Его руки были изящно сложены, на губах играла та самая, мягкая, торжествующая улыбка. Поодаль, в тени колонны, прислонился Кайус, наблюдая за происходящим с ленивым любопытством. Мастер Леандро робко стоял в стороне, стараясь быть невидимым. —Ах, моя дорогая Корнелия, подойдите, подойдите ближе! — голос Аро звучал бархатно и тепло, будто он действительно делился с ней самым сокровенным. Его сияние было почти физическим. Он ожидал благоговейного трепета, смиренной благодарности, слез умиления. Он видел, как она медленно подходит, и ждал, что сейчас она осознает всю величину «чести», которая была ей оказана. Корнелия подошла и подняла взгляд. И замерла. На холсте была изображена она. Та самая, с белоснежными волосами, бледной кожей, в кремовом платье. Черты лица были выписаны с фотографической точностью, каждый блик в волосах, каждая тень на шее — все было безупречно. Техника была высочайшего уровня. Но это была не она. То, что смотрело на нее с холста, было пустой оболочкой. Взгляд огромных глаз был отрешенным, полным меланхоличной, почти божественной скорби, которой Корнелия никогда не чувствовала. В уголках губ играла едва заметная улыбка — не живая, а нарисованная, словно маска благородной покорности. Художник, следуя воле заказчика, вытравил из образа все человеческое, все настоящее — ее страх, ее тоску, ее подавленную ярость. Он оставил лишь идеализированную оболочку, прекрасный сосуд без содержания. Сначала на ее лице отразилось недоумение. Она искала в этих идеальных чертах хоть искру себя — и не находила. Потом, медленно, как поднимающаяся из глубин волна, накатил ужас. Ужас от осознания, что именно они видят, глядя на нее. Пустое место. И наконец, этот ужас переродился во вспышку чистой, неподдельной ярости. Та самая ярость, которую она так тщательно скрывала все эти недели, вырвалась наружу, сжигая ледяное оцепенение. — Нет, — тихо, но отчетливо произнесла Корнелия. Ее голос дрожал, но не от страха, а от накопившегося напряжения. — Это не я. Улыбка на лице Аро замерла. Сияние в его глазах померкло, сменившись холодным, стремительным анализом —Простите, моя дорогая? Я, кажется, ослышался. —Я сказала, это не я! — ее голос окреп, прорвав плотину сдержанности. Она вырвала свой взгляд из плена портрета и обернулась к нему, ее глаза пылали. —Это красивая ложь! Или то, каким вы хотите меня видеть! Пустая оболочка, безмолвная статуя! Она горько рассмеялась, и звук этот был резким и неуместным в тишине галереи. — Разве вы не видите? Я — живая! Я хочу бегать, смеяться, кричать от ярости, как сейчас! Я хочу видеть солнце, чувствовать его тепло на своей коже, а не довольствоваться его бледным подобием из-за этих окон! Я хочу есть простую еду и спать, не боясь, что за мной наблюдают из каждой тени! Слова лились из нее, горячие и бессвязные, как лава после долгого затишья. Все, что копилось неделями — унижение от одеваний, страх от взглядов Кайуса, гнетущая вежливость Аро, ужас от нахождения здесь— все это вырвалось наружу. — Вы говорите о безопасности? Какая безопасность может быть в золотой клетке? Вы дарите мне платья и украшения, отнимая единственное, что у меня было! Мою свободу! Вы увековечиваете меня на этом холсте, как будто я уже умерла! Как будто моя жизнь закончилась в тот момент, когда я ступила в этот проклятый замок! Она повернулась к Аро, ее бледное лицо пылало румянцем ярости, а глаза, те самые, что на портрете смотрели с меланхоличной мудростью, теперь метали молнии. —Вы не благодетель! Вы — тюремщик! Самый изощренный из всех возможных! И все эти улыбки, вся эта забота, эти разговоры о редкой красоте — это просто еще одна цепь! Более тонкая, но от этого не менее прочная! Вы думаете, я не вижу? Вы думаете, я не понимаю? Я не кусок мрамора, из которого можно высечь то, что вам угодно! В галерее повисла гробовая тишина. Леандро смотрел в пол, желая провалиться сквозь землю. Лукреция стояла недвижимо, но алые глаза сузились, словно у змеи, готовящейся к удару. Кайус, не меняя позы, поднял бровь, на его губах играла та самая насмешливая ухмылка, но теперь в ней читалось некое уважение к ее отчаянной смелости. — Браво, кролик, — прошептал он, — Наконец-то показала свои зубки. Аро слушал ее, не перебивая. Его лицо было абсолютно бесстрастным. Ни гнева, ни раздражения, ни даже удивления. Он просто впитывал ее слова, как губка, анализируя каждую эмоцию, каждую оброненную фразу. Его взгляд был тяжелым и проницательным, будто он видел не ее крик, а то, что стояло за ним — бездонный колодец страха и отчаяния. Когда Корнелия закончила, тяжело дыша, грудь ее вздымалась от нахлынувших чувств, в зале снова воцарилась тишина. Она понимала, что только что совершила непоправимое. Она сорвала маску с их «идиллии» и показала свое истинное лицо — лицо, которая не желает мириться со своей участью. Аро медленно выдохнул. Он не стал оправдываться, не стал парировать ее обвинения. Он не проявил ни капли гнева. Вместо этого он посмотрел на нее с сожалением? Нет, скорее, с холодным, отеческим разочарованием, как на ребенка, который в приступе истерики ломает дорогую игрушку. — Корнелия, — его голос прозвучал тихо, устало и проникновенно, словно он произносил горькую истину. — Ты устала. Эти слова обрушились на нее с большей силой, чем любой крик. Они были таким тотальным отрицанием всего, что она только что чувствовала и говорила. Ее ярость, ее отчаяние, ее бунт — все это было сведено к простому, унизительному диагнозу — «ты устала». — Нет, я не, — начала она, голос снова предательски дрогнул. Но он мягко, неумолимо перебил ее, его тон не допускал возражений. — Этот день был слишком насыщенным для тебя. Эмоции, напряжение позирования, все эти впечатления оказались непосильной ношей для твоей хрупкой натуры. Он сделал шаг вперед, и его взгляд стал твердым, окончательным. — Ты не в себе, дитя мое. Тебе нужно успокоиться и прийти в себя. Он повернулся к Лукреции, не удостоив Корнелию больше взглядом, как будто инцидент был исчерпан, а ее слова — всего лишь шум. — Отведите сеньориту в ее покои, — распорядился он с той же мягкой, не терпящей возражений вежливостью. — Пусть она отдохнет. И проследите, чтобы ей принесли успокоительный чай. Покой — лучшее лекарство от подобных расстройств. Это было приказом. Окончательным и безапелляционным. Ее бунт не удостоился даже ответа. Он был просто аннулирован. Лукреция немедленно подошла и взяла Корнелию под локоть. Ее хватка была железной, не оставляющей иллюзий. —Пойдемте, сеньорита, — произнесла она безразличным, ровным тоном, не глядя на нее. Корнелия не сопротивлялась. Вся ярость, все адреналиновое безумие, что давало ей силы кричать, ушли, оставив после себя леденящую пустоту и горькое осознание полного, сокрушительного поражения. И она поняла самую страшную истину. Он не просто держал ее в плену. Он отказывался видеть в ней личность, способную на собственные, настоящие чувства. Ее протест был для него не актом свободы воли, а сбоем в работе красивой, но хрупкой машины, которую нужно починить — успокоительным чаем и одиночеством. И пока она стояла там, она чувствовала, как стены этой «золотой клетки» становятся выше, толще и прочнее, чем когда-либо прежде. Не потому, что изменился замок, а потому, что она наконец осознала: ее тюремщик был слеп и глух ко всему, что не вписывалось в его картину идеального, вечного мира. И сломать такую тюрьму было невозможно. Можно было лишь разбиться о ее стены.