Оковы бессмертия

Утро пришло неумолимо, как и всегда. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь тяжелые шторы, казался насмешкой — таким же холодным и безразличным, как взгляд Аро вчера вечером. Корнелия лежала неподвижно, прислушиваясь к знакомым звукам замка, просыпающегося ото сна, в котором не было места для ее кошмаров. Вчерашняя сцена в галерее стояла у нее перед глазами, яркая и унизительная. Ее собственный голос, срывающийся на крик, ее дрожащие руки, ее слова, которые казались такими важными, такими освобождающими в момент их произнесения. И все это разбилось о спокойные слова Аро. Его «Ты устала» было хуже любого наказания. Это было тотальное отрицание ее права на чувства, на протест, на саму ее личность. Он не просто проигнорировал ее слова, он аннулировал их, как аннулируют ошибочную запись в бухгалтерской книге. Ее бунт был для него не более чем временным помутнением рассудка, которое можно исправить отдыхом. И самое ужасное было то, что часть ее, измотанная и сломленная, почти соглашалась с ним. Может, она и вправду сошла с ума от страха и безысходности? Может, ее ярость была иррациональной? Когда в дверь постучали и вошли Лукреция со служанками, Корнелия уже сидела на краю кровати, она не смотрела на них, позволила им делать с собой все, что угодно — умывать, одевать, причесывать. Корнелия устала, разум метался в клетке, которую она сама для себя построила, пытаясь понять, где заканчивается ее паранойя и начинается реальная опасность. — Сеньорита, — голос Лукреции был ровным. — Господин Аро интересуется, где вы предпочтете позавтракать в своих покоях, или в саду? Вопрос прозвучал без интонации, простая формальность, но Корнелия, чьи нервы были обнажены до предела, уловила в нем что-то новое. Какую-то скрытую провокацию. Выбор, которого на самом деле не было. Завтрак в комнате означал бы признание усталости. Сад же был крошечным кусочком псевдосвободы, ложным ощущением пространства. — В саду, — тихо, но чётко ответила Корнелия. — На свежем воздухе, подальше от этих давящих стен. Лукреция лишь кивнула с обычной бесстрастностью, — Как пожелаете. Корнелия шла по знакомым коридорам, спускаясь по широкой мраморной лестнице. Её мысли, как заезженная пластинка, возвращались к вчерашнему дню, выискивая в памяти каждый жест, каждую интонацию. Эта абсолютная власть не только над ее телом, но и над трактовкой ее внутреннего мира. Он мог объявить ее бунт — истерикой, ее страх — усталостью, ее ненависть — недоразумением. Он мог переписать реальность одним лишь словом, и все вокруг — Лукреция, слуги, даже она сама на каком-то уровне — были вынуждены принять эту новую версию. Она была так поглощена этими мрачными мыслями, что почти не обращала внимания на окружающее. Гулкие шаги по мрамору, отблески света на полированных перилах, портреты, смотревшие на нее с высоты своими безжизненными глазами. Она дошла до поворота лестницы, где та разделялась на два марута — один вел в главный холл, другой — в боковой коридор, ведущий в сад. Именно в этот момент, почти на самом конце пути, это и произошло. Она не увидела никого рядом, не услышала шагов. Но внезапно почувствовала резкий, сильный толчок в спину, чуть ниже лопаток. Толчок был точным и безжалостным, лишенным всякой случайности. У нее не было ни малейшего шанса удержаться. Рука, инстинктивно потянувшаяся к перилам, схватила воздух. Ноги запутались в подоле платья. Она не крикнула, не успела. Мир опрокинулся, завертелся, как в калейдоскопе, метаясь между потолком, стеной и ступенями. Полет был коротким, всего несколько ступеней вниз по лестнице, но он закончился глухим, костным хрустом, от которого по всему ее телу прошла молния, и оглушительной, белой, всепоглощающей болью, помутнели глаза. Она упала на правый бок, и ее правая нога, подвернувшись под неестественным углом, пульсировала с необычайной болью. Боль была настолько острой и немедленной, что у нее перехватило дыхание. Она не могла дышать, не могла думать, не могла ничего, кроме как лежать, прижавшись щекой к холодному мрамору, и чувствовать, как волны агонии накатывают на нее, парализуя и лишая рассудка. Первой, как всегда, появилась Лукреция, она возникла из ниоткуда, словно ждала за поворотом. Ее лицо было маской озабоченности, но в алых глазах не было ни капли удивления. —Сеньорита! — ее голос прозвучал резко, нарушая тишину холла. Она опустилась на колени рядом с Корнелией, но не прикасалась к ней. —Что случилось? Вы оступились? Корнелия не могла ответить, она могла только сжать зубы, пытаясь не закричать от боли. Слезы выступили на глазах, мешая видеть. Вокруг них началась суета, появились слуги, кто-то побежал за помощью. Корнелия лежала, свернувшись калачиком вокруг своей сломанной ноги, пытаясь отыскать в памяти тот самый миг. Толчок. Он был. Она была в этом уверена. Это не было подскальзыванием, не было головокружением — её толкнули. И тогда, сквозь пелену боли и слез, она увидела его. Аро спускался по лестнице с того маршрута, что вел в его покои. Он не спешил, его движения были плавными и величавыми. На его лице не было ни тревоги, ни беспокойства. Лишь легкая, озабоченная складка между бровями. —Что здесь произошло? — его голос, бархатный и властный, разрезал суету вокруг. Лукреция тут же поднялась и сделала шаг назад, уступая ему место. — Господин, сеньорита Корнелия упала с лестницы, она оступилась, ее нужно срочно осмотреть. Аро подошел ближе, он не опустился на колени, как Лукреция. Он стоял над ней, высокий и недосягаемый, как гора, и смотрел на нее сверху вниз. И в этот момент, встретившись с его взглядом, Корнелия все поняла. В его глазах не было ни капли сострадания, не было шока или беспокойства. Там было нечто иное — холодное, безмолвное удовлетворение. Глубокое, почти животное удовольствие от вида ее боли, ее беспомощности, ее полного поражения. Это был взгляд хищника, который наконец-то загнал свою добычу в угол и теперь мог не спеша наблюдать за ее муками. И тут же, как по волшебству, это выражение исчезло, сменившись мягкой отеческой озабоченностью, но она успела его увидеть, и этого было достаточно. — Меня толкнули — выдохнула она, заставляя свои онемевшие губы шевелиться. Слова вышли тихим, хриплым шепотом, полным боли и ужаса. Аро наклонился, его лицо оказалось совсем рядом с ее. — Толкнули? — переспросил он, и в его голосе звучало лишь легкое, снисходительное сомнение. Он мягко положил свою ледяную ладонь ей на лоб, будто проверяя температуру. — Милая моя Корнелия, ты в шоке и не понимаешь, что говоришь. Лестница была мокрая после утренней уборки, — сказал он твердо, и это прозвучало не как догадка, а как констатация факта. —Ты, должно быть, поскользнулась, ты же такая неосторожная и такая хрупкая. Его слова были подобны яду, они медленно просачивались в сознание окружающих, переписывая реальность. Он не спорил с ней, не называл ее лгуньей прямо. Он просто предлагал альтернативную, более «логичную» версию, которая идеально вписывалась в образ, который он для нее создал — хрупкая, беспомощная, нуждающаяся в постоянной опеке девочка. —Но я чувствовала… — попыталась она снова, но голос снова подвел ее. —Ты чувствовала головокружение, — мягко, но настойчиво перебил он ее. — После вчерашнего волнения. Я же говорил, что тебе нужен покой. Ты ударилась, испугалась, боль ослепила тебя. Это естественно — искать внешнюю причину, когда нам больно и страшно, но нужно быть честной с самой собой. Он снова посмотрел на нее, и его взгляд был полон невыразимой жалости и упрека. Легкого, почти незаметного упрека. Как будто она сама была виновата в том, что с ней случилось. Своей «неосторожностью». Своим «непослушанием». Своим нежеланием признать, что он был прав — она нуждалась в его контроле, в его защите. Корнелия смотрела на него, и ее охватывало чувство, близкое к безумию. Он не просто отрицал ее правду. Он заставлял ее усомниться в ней самой. Может, она и вправду поскользнулась? Может, боль и шок исказили ее воспоминания? Может, этот толчок был лишь плодом ее воспаленного воображения, ее паранойей? Но потом она снова вспомнила тот взгляд, мгновенное удовлетворение в его глазах. И знание, холодное и твердое, как камень, упало ей на сердце. Это был он. Это был его приказ. Может, не он лично толкнул ее, но это была его воля, это была не случайность. Это было наказание. Наказание за вчерашний бунт. За крик, за попытку заявить о себе как о личности. Он не стал кричать на нее, не стал запирать в комнате. Нет, Аро выбрал куда более изощренный способ. Он причинил ей физическую боль, боль, которая пройдет, но унижение и осознание его тотальной власти — останутся. И он сделал это так, что формально он был ни при чем. Она сама была виновата. Несчастный случай, ее невнимательность. —Тебе не должно быть стыдно, — продолжал он, все тем же мягким, гипнотическим голосом, пока слуги аккуратно, стараясь не причинять ей лишней боли, готовились перенести ее. — С тобой случился несчастный случай. Такое бывает. Но теперь ты видишь, как я был прав? Мир, даже в стенах этого замка, полон опасностей, ты нуждаешься в защите. В моей защите. Теперь больше, чем когда-либо. Это была последняя точка. Инцидент был исчерпан. Официальная версия — несчастный случай по неосторожности самой Корнелии. Никакого толчка. Никакого злого умысла. Только хрупкая девушка и скользкая лестница. Дворе слуг осторожно, стараясь не причинить ей еще большей боли, подняли ее с пола. Корнелия застонала, когда ее нога сместилась, и новая волна огня пронзила ее тело. Сквозь пелену слез она видела, как Аро стоит и наблюдает за этим, его руки сложены за спиной. И снова, на долю секунды она поймала тот же взгляд — взгляд удовлетворения. В своей комнате ее уложили на кровать. Боль стала тупой, пульсирующей, заполняющей все сознание. Она лежала, уставившись в балдахин, и пыталась отвлечься, но мысль о том, что сейчас придет какой-нибудь старый, невежественный цирюльник с пилой и раскаленным железом, вызывала новый приступ паники – таким представлялся ей лекарь XVIII века. Но в дверях появился он. Высокий, стройный мужчина с осанкой аристократа. Его волосы были цвета бледного золота, аккуратно зачесаны назад, а лицо было до боли знакомым. Благородные, четкие черты, спокойные глаза цвета жидкого золота, излучавшие невероятное, почти осязаемое спокойствие. Он был одет в строгий, но дорогой костюм светлого цвета, а в руках держал не дубовый ящик с инструментами, а изящный саквояж из мягкой кожи. Карлайл Каллен. Имя пронеслось в ее сознании, как удар грома, она узнала его сразу. Не по лицу — в фильмах он выглядел иначе, более современно, но облик был узнаваем. Добрый вампир-врач, лидер семьи Калленов. Но что он делает здесь? Сейчас? Корнелия смутно помнила, что Карлайл какое-то время провел при дворе Вольтури, но предполагала, что это было столетия назад. Ошиблась. Временные рамки ее знаний оказались размыты. И вот он стоял здесь, в ее комнате, в Вольтерре. Единственный луч света в этом кромешном аду, воплощение той самой гуманности, которой здесь не было места. Аро вошел следом за ним, на его лице играла та же мягкая, озабоченная улыбка. — Карлайл, благодарю, что пришел так быстро. Наша юная гостья получила травму, умудрилась навредить себе, упав с лестницы. Карлайл Каллен лишь вежливо кивнул, его золотые глаза скользнули по лицу Аро, а затем перешли на Корнелию. Его взгляд был профессиональным, внимательным, но в нем не было ни капли той слащавой снисходительности, которой ее пичкали. Он видел в ней пациента, а не капризного ребенка. Он подошел к кровати, его движения были плавными, но лишенными той хищной грации, что была свойственна другим вампирам. Они были успокаивающими, он поставил саквояж на столик и опустился рядом на колени, чтобы быть с ней на одном уровне. — Мисс? — тихо спросил он, его золотые глаза встретились с ее полными страха и боли. — Ф-Фицерт, — прошептала она, забыв на мгновение, что нужно говорить. — Корнелия. — Корнелия, — повторил он, и ее имя в его устах звучало как обет безопасности. — Меня зовут Карлайл, я помогу вам. Позвольте, я посмотрю. Его пальцы, холодные, но нежные, с невероятной осторожностью коснулись ее поврежденной ноги поверх платья. Он не дергал и не нажимал грубо. Он изучал, ощупывал, и по едва заметному изменению в его глазах она поняла, что перелом серьезный. — Мне нужно будет осмотреть ногу, чтобы точно определить характер травмы, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, как со взрослым, разумным человеком. — Это будет больно, но я постараюсь сделать это как можно быстрее. Вы доверитесь мне? В его взгляде не было лжи, не было скрытых мотивов или игры. Только профессионализм и искреннее желание помочь. После недель манипуляций и лжи это было так непривычно, что ее сердце сжалось. Она кивнула, не в силах вымолвить слова. Он аккуратно, с помощью одной из служанок, которая наконец-то перестала притворяться беспомощной, разрезал ножницами дорогой шелк ее чулок и обнажил кожу. Нога уже распухала, приобретая багрово-синий оттенок. Карлайл работал молча, сосредоточенно. Его прикосновения были точными и уверенными. Когда он осторожно пальпировал место перелома, боль снова накатила волной, черные пятна поплыли перед глазами. — Перелом закрытый, но со смещением, — тихо констатировал он. — Довольно серьезный, но никаких осколков. Он поднял на нее глаза, и в его взгляде она увидела то, чего не видела в стенах этого замка никогда — чистое сочувствие. —Мне нужно будет вправить кость и наложить шину, — объяснил он, обращаясь и к ней, и к Аро. — Процедура болезненная, я могу приготовить успокоительное. —Не стоит тратить на это снотворные зелья, Карлайл, — мягко, но твердо прервал его Аро. — Боль — лучший учитель, она поможет ей в будущем быть осмотрительнее. Карлайл на мгновение замер, в его глазах мелькнуло что-то — тень несогласия, внутренней борьбы. Но он был в логове Вольтури, он был их гостем, их подчиненным в какой-то мере. Он молча кивнул и открыл свой саквояж. Процедура была быстрой и нечеловечески точной. Но от этого не менее мучительной. Когда кость с глухим щелчком встала на место, Корнелия не выдержала. Из ее горла вырвался сдавленный, животный вопль, слезы хлынули из глаз. Инстинктивно, в поисках хоть какой-то опоры в этом море боли, она вцепилась в руку Карлайла, которая лежала рядом на одеяле. Ее пальцы впились в его запястье с силой отчаяния. —Помогите, — прошептала она, и это был не просто стон, а мольба, обращенная не к врачу, а к тому единственному символу надежды и доброты, который она знала в этом мире, даже если он и был вампиром. —Пожалуйста, помогите мне. В комнате повисла тишина, Карлайл замер. Его теплые золотые глаза с изумлением и все нарастающей жалостью смотрели на это хрупкое, бледное существо, вцепившееся в него как в спасительный якорь. Он почувствовал дрожь, исходящую от нее, абсолютную, безоговорочную веру в его помощь. — Корнелия, — произнес он, и его голос был сладким, как мед, и ядовитым, как змея. — Ты так напугана, что ищешь утешения у незнакомца, не бойся, моя дорогая. Карлайл, — он сделал паузу, давая словам впитаться, — всё сделает как надо, ты в безопасности. Карлайл медленно, очень осторожно, высвободил свою руку из ее ослабевающих пальцев. Его лицо снова стало профессионально-бесстрастным, но в глубине глаз что-то тревожное шевельнулось. —Все кончено, сеньорита, — тихо сказал он, принимаясь накладывать шину. — Самое болезненное позади. Вам нужен покой и время, вы обязательно поправитесь и будете вновь ходить, как и прежде. Он работал молча, тщательно и аккуратно фиксируя сломанную ногу. Аро наблюдал за этим с тем же выражением собственника, с каким наблюдал за портретом. Когда Карлайл закончил и собрал свои инструменты, Аро подошел ближе. —Благодарю тебя. Как всегда, твое мастерство вне похвал. —Она должна оставаться в покое несколько недель, — сказал Карлайл, пряча взгляд в своем саквояже. — Я зайду через несколько дней, чтобы сменить повязку и проверить, как идет заживление. —Разумеется, — согласился Аро. Карлайл бросил последний взгляд на Корнелию. Она лежала с закрытыми глазами, изможденная болью. Но в ту секунду, когда его взгляд коснулся ее, она снова открыла глаза. Он ничего не сказал, он не мог, но он видел. Видел не просто сломанную ногу, а сломанный дух. И в этом молчаливом понимании была капля надежды, такая же хрупкая, как и она сама. Карлайл молча поклонился и вышел. Аро остался в комнате, он подошел к кровати и посмотрел на ее перевязанную ногу, а затем на ее лицо. —Вот видишь, что бывает, когда не слушаешься? — произнес он мягко. — Но не волнуйся, дитя мое, мы позаботимся о тебе. Ты наша ответственность, и мы никогда не бросим тебя в беде. Его слова должны были звучать утешительно, но они были ледяными. Они означали, что отныне ее свобода будет ограничена не только стенами замка и присмотром стражей, но и ее собственной сломанной плотью. Она была прикована к постели, и ее тюремщик стоял рядом с отеческой улыбкой, гладя ее по голове, как гладят больного щенка. Падение не было несчастным случаем, оно было очередным, жестоким уроком в ее перевоспитании. И появление Карлайла, вместо того чтобы стать лучом надежды, лишь подчеркнуло всю глубину ее плена и всю изощренность мучителей.