Оковы бессмертия

Сознание возвращалось к Корнелии медленно, пробиваясь сквозь плотный, липкий туман боли. Первым ощущением была всепоглощающая, пульсирующая агония в правой ноге. Она была огненной, живой, словно в кость зубами вцепилась собака и не желала разжимать челюсти. Каждый удар сердца отдавался в поврежденных тканях новым витком страдания. Она лежала на спине, уставившись в знакомый узор балок на потолке. Движение было невозможным. Малейшая попытка пошевелить бедром или даже пальцами на травмированной ноге вызывала такую вспышку боли, что в глазах темнело, а в горле вставал ком. Она была пригвождена к матрасу собственным искалеченным телом. Дверь открылась, и в комнату вошла Лукреция. Её появление было всё таким же бесшумным, а в руках она несла серебряный поднос. —Доброе утро, сеньорита, — ее голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций. — Надеюсь, вы смогли отдохнуть. Вам нужно набраться сил. Она поставила поднос на прикроватный столик. На нем стояла фарфоровая тарелка с какой-то кашеобразной едой, чашка с бульоном и стакан воды. —Месье Кален сказал, что вам необходим полный покой, — продолжила Лукреция. — Никаких резких движений. Никаких попыток встать, ваша кость должна срастись. Корнелия молча кивнула, с трудом отрывая голову от подушки. Горло пересохло, словно ее накормили песком. —Воды… — прохрипела она и собственный голос показался ей чужим. Лукреция взяла стакан, но вместо того, чтобы подать его, она поднесла его к губам Корнелии. Та инстинктивно отпрянула, вызвав новый спазм боли в ноге. —Я… я сама, — пробормотала она, пытаясь поднять руку. Но рука была тяжелой, как из свинца, и дрожала от слабости. Лукреция не отодвинула стакан, ее лицо оставалось невозмутимым. —Господин Аро настоял, — сказала она мягко, но непреклонно. — Вам запрещено любое напряжение, позвольте мне. И прежде чем Корнелия успела что-то возразить, Лукреция одной рукой придержала ее затылок, а другой поднесла стакан к ее губам. Унижение было острым и горьким, как сама вода. Ей было семнадцать лет, а с ней обращались как с младенцем, неспособным даже попить самостоятельно. Она сделала несколько мелких, поспешных глотков, чувствуя, как жар стыда заливает ее щеки. С водой стало легче, но тут же ее ждало новое испытание. Лукреция отставила стакан и взяла тарелку с кашей. —Вам нужно поесть, — объявила она и, не дожидаясь ответа, зачерпнула ложку и поднесла ее ко рту Корнелии. Это было уже слишком. —Нет, — резко сказала Корнелия, отворачиваясь. — Я не голодна и могу есть сама. Я не беспомощный ребенок. Лукреция замерла с ложкой в воздухе, её алые глаза сузились. — Откройте рот, миледи, — сказала Лукреция с нажимом, и в ее глазах не было ничего, кроме холодного выполнения долга. Корнелия, закрыла глаза лишь бы только не смотреть на нее. —Сеньорита, — ее голос приобрел стальные нотки. — Вы не понимаете серьезности своего положения. Перелом сложный и любое неверное движение, любое напряжение мышц может сместить кость. Господин Аро будет очень огорчен, если ваше выздоровление затянется из-за вашего упрямства. —Я могу сама, мне не нужна помощь, чтобы есть! — быстро, почти испуганно прошептала Корнелия, все еще пытаясь отодвинуться. — Можете, — соглашалась Лукреция, не двигаясь с места. — И прольете горячий бульон на себя. Или уроните тарелку. Или просто напряжетесь, что вызовет новый приступ боли. Вы хотите причинить себе еще больший вред? — Она подносила ложку к ее губам. — Вы должны есть, чтобы поправиться. В ее голосе снова прозвучал тот самый знакомый подтекст: твое непослушание — это твоя же проблема. Ты сама виновата в том, что с тобой происходит. Корнелия сжала губы. Боль в ноге была живым напоминанием о «несчастном случае». О том, как легко они могли причинить ей боль. И как искусно Аро мог перекладывать вину и ответственность на нее саму, выставляя ее нерадивой, непослушной девочкой, которая сама навлекает на себя беды. Сопротивляться сейчас, в ее состоянии, было не только бесполезно, но и опасно. Что, если они решат, что она «слишком напрягается», и будут пичкать ее успокоительными? Или, что еще хуже, привяжут ее к кровати «для ее же безопасности»? Она медленно, с чувством глубочайшего унижения, повернула голову назад и открыла рот. Ложка с безвкусной, теплой кашей коснулась ее языка. Она сглотнула, чувствуя, как по щекам текут слезы бессилия. Она не плакала от боли, она плакала от того, что у нее отняли последние крупицы самостоятельности. Лукреция, видя ее слезы, не проявила ни малейшего сочувствия. Она методично, с машинной точностью, продолжала кормить ее, ложка за ложкой. Каждый кусок был напоминанием: ты ни на что не способна. Когда первый шок прошел, и боль стала управляемой, Корнелия попыталась приподняться на локтях. Простой, инстинктивный жест — изменить положение, отодвинуть прядь волос, упавшую на лицо. — Не двигайтесь, сеньорита, — тут же раздался голос у изголовья. Корнелия вздрогнула, она даже не ощущала чужого присутствия, думая, что находится одна. Одна из служанок, Делия, вспомнила ее имя Корнелия, дежурившая у ее кровати, мягко, но неумолимо нажала на ее плечо, заставляя снова лечь. — Вам нельзя напрягаться. — Я просто хочу сесть, — попыталась возразить Корнелия, но ее голос звучал слабо и сипло. — Вам прописан полный покой, — был железный ответ. — Любое движение может сместить кость. Вы хотите, чтобы месье Карлайл снова вправлял ее? Угроза, облеченная в форму заботы, подействовала. Воспоминание о тех муках, когда золотоволосый вампир вправлял сломанную кость, заставило ее замереть. Она сдалась, беспомощно откинув голову на подушку. С этого момента ее мир сузился до размеров кровати. Ее существование было сведено до базовых функций, и каждая из них теперь контролировалась, опекалась и отнималась у нее. Самым жестоким, самым унизительным испытанием стала обычная, физиологическая нужда. Первый раз, когда она поняла, что должна сходить в уборную, ее охватила паника. Она лежала, сжимая кулаки, пытаясь игнорировать позывы, надеясь, что они пройдут, что это лишь временный дискомфорт. Но они не проходили, становясь все навязчивее. В конце концов, сквозь стиснутые зубы, она прошептала: — Мне нужно… встать. Лукреция, появившаяся как по волшебству, понимающе кивнула. — Конечно. Она не принесла костыли, не предложила помощь, чтобы дойти. Она сделала едва заметный знак рукой, и в комнату вошли две другие служанки. Они принесли с собой судно — фарфоровое, расписное, еще один предмет роскоши, превращенный в орудие пытки. — Нет, — простонала Корнелия, чувствуя, как горит все ее лицо, а сердце готово выпрыгнуть из груди. — Пожалуйста, я могу дойти с помощью. — Абсолютно исключено, — голос Лукреции был непреклонен. — Малейшая нагрузка на ногу — и кость может сместиться. Вам придется начинать все сначала. Вы же не хотите этого? Они, не дожидаясь ее ответа, подоткнули под нее края покрывал, их движения были отточенными и бесстыдными. Корнелия зажмурилась, пытаясь сбежать в небытие, отключить сознание, убедить себя, что это происходит не с ней. Но физиология была сильнее любых ухищрений разума. Она плакала. Тихо, беззвучно, сотрясаясь от рыданий, слезы стекали по вискам и впитывались в подушку, пока ее тело совершало самые интимные акты на глазах у бесстрастных наблюдателей. Корнелия уже потеряла счет, сколько раз она плакала таким образом, в полном, унизительном бессилии. Сначала слезы были горячими от ярости и возмущения. Потом — горькими от стыда. Теперь они текли холодные и безжизненные. Они стали частью рутины, как смена постельного белья или прием безвкусной каши. Плакать было так же естественно, как дышать, и так же бесполезно. Эти слезы не приносили облегчения, они лишь оставляли после себя соляную корку на коже и пустоту внутри. И самым страшным было — привыкнуть к собственным слезам, к собственному страданию, как к чему-то обыденному. Однажды, когда одна из девушек переворачивала ее на бок, чтобы поправить простыни и предотвратить пролежни, Корнелия не выдержала, волна отчаяния и копившаяся все эти дни, перехлестнула через край. — Оставьте меня! — хрипло, с надрывом крикнула она, отчаянно, но слабо пытаясь оттолкнуть навязчивые руки. — Я просто хочу перевернуться сама! Оставьте меня в покое! Движения Корнелии были слабыми и беспомощными. Служанка даже не пошатнулась, она лишь на мгновение остановилась и посмотрела на Корнелию с легким, почти что жалостливым недоумением. В ее взгляде не было злобы, лишь усталое терпение прислуги, выполняющей указания. — Вам нельзя напрягаться, миледи, — сказала она терпеливо, продолжая свое дело. — Вы можете нечаянно дернуть ногой и навредить себе. Позвольте нам заботиться о вас. И снова это слово — «заботиться». Оно висело в воздухе, тяжелое, ядовитое и лицемерное. Это была не забота. Это был тотальный контроль, доведенный до абсолюта. Они контролировали каждое ее движение, каждый вдох, каждый кусок, отправляющийся в ее рот. Даже сон не был спасением. Просыпаясь посреди ночи от приступа боли, пронзающей ногу, или от мучительной жажды, она каждый раз обнаруживала, что одна из служанок неподвижно сидит в кресле у ее кровати, словно тень, а ее глаза были закрыты. Но стоило Корнелии лишь пошевельнуться, издать малейший звук — сдавленный стон, вздох, или просто поменять положение головы на подушке — как тень тут же оживала и склонялась над ней. — Вам что-то нужно, сеньорита? Воды? Поправить подушку? Эти вопросы сводили ее с ума. Они лишали ее права на тихое, одинокое страдание. Корнелия не могла просто лежать и мучиться в одиночестве, ведь всегда кто-то был рядом. Однажды ночью, когда служанка вышла на несколько минут, и Корнелию наконец оставили одну. Измученная отчаянным желанием доказать себе, что она еще на что-то способна, попыталась сама дотянуться до кувшина с водой на прикроватном столике. Простой, обыденный жест, но ее тело, ослабленное болью и неделями неподвижности, отказалось подчиняться. Рука дрожала, пальцы скользили по гладкой поверхности кувшина, и он с грохотом упал на пол, разливая воду по ковру. В дверях тут же появилась Лукреция, казалось, что она всегда была где-то рядом. — Я же предупреждала, сеньорита, — сказала она, глядя на разбитый кувшин и на Корнелию, которая лежала, беспомощная и униженная. — Вам нужно было просто позвонить в колокольчик, а вы оказывается не способны даже на это. Ваше упрямство вредит только вам самой. Оно усложняет нашу работу и затягивает ваше выздоровление. Пожалуйста, впредь будьте благоразумнее. С каждым днем, с каждым часом ее воля, ее сопротивление таяли, разъедаемые постоянной болью, унизительной зависимостью и полным отсутствием личного пространства. Ее прежний бунт, ее ярость, ее крик «Я не ребенок!» — все это казалось теперь глупой, наивной отговоркой. Ребенок, которого кормят с ложки, который не может сам перевернуться на другой бок, и был ребенком. Они не просто играли в эту роль. Они физически, через боль и лишение, превращали ее в это. Именно в таком состоянии — разбитом, подавленном, доведенном до точки кипения тихим отчаянием, — она и увидела его. Аро вошел в ее покои без стука, как хозяин, имеющий право на любое пространство. Он был безупречен, как всегда. Его взгляд скользнул по ее бледному, осунувшемуся лицу, по неподвижной сломанной ноге под одеялом, и на его губах играла та самая, знакомая, сладкая и ядовитая улыбка, полная превосходства и мнимой отеческой нежности. —Как чувствует себя наша дорогая гостья? — спросил он, обращаясь скорее к пространству, чем к ней самой. —Сеньорита медленно, но верно идет на поправку, господин, — отозвалась Лукреция, замершая в почтительном поклоне. —Прекрасно. — Он улыбнулся шире, и в его глазах вспыхнули искорки глубокого, бездонного удовлетворения. — Оставь нас, Лукреция. Она беззвучно вышла, закрыв за собой дверь, и в комнате повисла густая, давящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым, сдавленным дыханием Корнелии. Аро неспешными шагами подошел к кровати и склонился над ней. Его взгляд был мягок, почти ласков, но в этой ласке скрывалась бездна превосходства, власти и холодной, расчетливой жестокости. —Ты злишься на меня, дитя мое, — констатировал он, не задавая вопроса. — Я это вижу, я чувствую это. Корнелия медленно, с трудом пересиливая слабость и охватившее ее оцепенение, перевела на него взгляд. И все ее унижение, вся боль, вся ярость, которую она подавляла все эти дни и недели, вырвалась наружу единым, отчаянным порывом. Она не кричала. Ее голос был тихим, но пронизанным такой ненавистью и отчаянием, что, казалось, режет воздух. —Зачем? — выдохнула она, глядя на него в упор, не отводя глаз, в которых плескалась вся ее накопленная агония. Ее пальцы с такой силой впились в простыни, что побелели костяшки. —Зачем вы так со мной? ЗА ЧТО? Она не сомневалась ни на секунду, что это была не случайность. Это был расчетливый удар, цель которого была не просто сломать ей ногу, а сломать нечто гораздо более важное внутри нее. Аро не изменился в лице не проявил ни гнева, ни раздражения. Он лишь слегка склонил голову, как бы рассматривая интересное, но несколько досадное явление. —Дорогая моя, — произнес он с мягким, почти жалостливым укором. — Ты снова, снова и снова позволяешь своему буйному, необузданному воображению уносить тебя в самые темные дебри. Это был несчастный случай, ты же это и сама знаешь. Неужели ты всерьез думаешь, что я, желающий тебе лишь добра, стал бы намеренно причинять тебе боль? —Это нет так! — ее голос сорвался на крик, смешанный с истерикой. — Меня толкнули! Я это почувствовала! Это был толчок! Что я такого сделала? Я же… я же уже не сопротивлялась! Я делала все, что вы хотели! Слезы, горячие и соленые, потекли по ее щекам. Она не смогла их сдержать. И тут улыбка Аро стала еще шире, еще более проникновенной и ласковой, почти любящей. Он сделал шаг вперед и присел на край ее кровати, как может сесть только тот, кто абсолютно уверен в праве вторгаться в любое личное пространство. Он протянул руку и легонько, почти невесомо, провел холодными, как мрамор, пальцами по ее мокрой от слез щеке, смахивая влагу. Его прикосновение было обжигающе ледяным. —Ты — редкое, прекрасное, невероятно хрупкое создание, Корнелия, — заговорил он своим гипнотическим, бархатным голосом, каждое слово падало в ее сознание, как отмеренная доза яда. — Но ты невероятно упряма. И твое упрямство, твое нежелание принять свою природу и свое место, толкает тебя на опасные, безрассудные мысли и поступки. Ты пытаешься сбежать. Ты пытаешься думать о вещах, которые тебя не касаются, искать выходы там, где их нет и быть не может. Ты — как дикая, пугливая птичка, которая снова и снова бьется о прозрачное стекло, не понимая, что снаружи ее ждет лишь смертельный холод и гибель. Он помолчал, давая ей прочувствовать всю глубину его «мудрости». —Эта нога,— он изящным, почти художественным жестом кивнул в сторону ее травмы, — Считай это уроком — горьким, болезненным, но необходимым. Он должен показать тебе две вещи. Первое: мир — это опасное место, где одно неверное движение может причинить невыносимую боль. И второе… Он наклонился чуть ближе, и его красные, бездонные глаза заглянули прямо в ее душу, пытаясь найти там отклик. —…что только здесь, под моей защитой, ты можешь быть в безопасности. Только я могу оградить тебя от твоей же неосторожности. Ты видишь, как мы о тебе заботимся? Как мы оберегаем каждый твой вздох? Мы делаем это, потому что ты не способна сделать это сама. Не сейчас. И ты должна, наконец, это принять. Затем он мягко, но с неотвратимой твердостью взял ее руку, лежавшую поверх одеяла, в свою. Его пальцы, холодные, идеально гладкие и нечеловечески сильные, сомкнулись вокруг ее запястья, но не сжимали его, а просто держали. И на его лице появилось почти экстатическое, глубокое, философское выражение наслаждения. Он смотрел на их соединенные руки, и в его глазах читалось нечто сокровенное, личное, недоступное никому другому. Он наслаждался этим. Наслаждался тишиной. Абсолютной, оглушительной, благословенной тишиной, которую он находил, прикасаясь к ней. Для него, вечного свидетеля бесконечного шума чужих мыслей, ее недоступность была самым ценным наркотиком. Она была оазисом покоя, дарующим ему нечто, чего он не мог получить больше нигде, ни от кого в этом мире. Корнелия старалась не дышать, пока ее слезы скатывались по щекам. В этот момент она ненавидела его больше, чем когда-либо, но одновременно и боялась до оцепенения, до тошноты. Она просто хотела, чтобы он поскорее ушел и она осталась одна хоть на минуту. Наконец, Аро выпустил ее руку и встал, вновь глядя на нее сверху вниз, на эту сломанную, плачущую, беспомощную девушку в огромной, роскошной кровати, которая была ничем иным, как изощренной клеткой. —Боль пройдет, — сказал он уже совсем мягко. — Кость срастется, но этот урок, я надеюсь, останется с тобой навсегда. Он спасет тебя от куда большей боли в будущем. От боли, которую причинил бы тебе внешний мир. От боли, которую ты причинила бы себе сама своей свободой. Отдыхай, дитя мое, и подумай над моими словами. Подумай о тишине и покое, которые я могу тебе даровать, если ты, наконец, перестанешь биться о стекло. И он развернулся и бесшумно вышел, оставив ее одну в тишине комнаты — с разбитым телом, с растоптанной, искалеченной душой и с его словами, которые впивались в ее сознание ядовитыми зубами, грозя отравить все, что в ней еще оставалось живого. Урок, преподанный агонией, продолжался.