Оковы бессмертия

Прошло два месяца. Два долгих, монотонных месяца, в течение которых комната Корнелии стала для нее всей вселенной. Ее мир сузился до четырех стен, окна, через которое она наблюдала смену дня и ночи, и мучительной, медленной борьбы за собственное тело. Единственными моментами счастья, прерывающими монотонный ужас ее существования, были визиты Карлайла. Он появлялся раз в неделю, всегда безупречный, всегда спокойный. Его присутствие было подобно лучу солнца, пробивающемуся в темную комнату, но лучу, до которого невозможно дотянуться. Поговорить с ним по-настоящему она не могла никогда. Аро присутствовал неизменно, стоя у камина или сидя в кресле, его внимательный взгляд скользил то по ее лицу, то по рукам Карлайла, ощупывающим ее ногу. Лукреция или одна из служанок всегда находились в комнате, притворяясь занятыми расстановкой вещей, но их уши, без сомнения, были настороже. Поэтому их общение ограничивалось краткими фразами. Он был добр, его золотые глаза, единственные во всем замке, выражали не холодное любопытство или насмешку, а неподдельное сочувствие. Иногда, когда их взгляды встречались на долю секунды дольше положенного, ей казалось, что он видит в ней самую суть ее отчаяния, но он никогда не нарушал дистанцию. Карлайл понимал всю власть Вольтури, он боялся, что его разговоры и действия причинят еще больше боли этой невинной девушке, что так отчаянно смотрит в его глаза. Корнелия это осознавала, поэтому и не пыталась более ухватиться за тот луч, который так ярко появился, и так быстро ушел. Карлайл делал все, что было в его силах, чтобы облегчить ее страдания. Его руки были удивительно нежны, когда он проверял срастающуюся кость, а его тихий, уверенный голос успокаивал. Он приносил с собой не только лекарства, но и атмосферу нормальности, которой ей так не хватало. Но это лишь подчеркивало ее изоляцию. Шло время. Острая, рвущая боль сменилась тупой, ноющей ломотой. Под его руководством она начала делать самые простые, осторожные движения — пошевелить пальцами, слегка согнуть ногу в колене. Каждое такое движение было маленькой победой, шагом назад к собственному телу, которое у нее так жестоко отняли. И вот наступил тот день, которого она одновременно ждала и боялась. Карлайл пришел на очередной осмотр, и на этот раз его лицо было особенно сосредоточенным. Аро, как всегда, находился в комнате, его молчаливое присутствие было гнетущим. Карлайл провел заключительный, тщательный осмотр. Его холодные пальцы с хирургической точностью скользили по ее голени, ощупывая место перелома. Он снял старые, пропитанные травами бинты, и его золотые глаза изучали сросшуюся, но все еще хрупкую и уязвимую кость. Наконец, он отступил на шаг, а лицо оставалось серьезным. — Кость срослась, — произнес он четко, его голос разрезал тишину. Корнелия почувствовала, как в груди что-то екнуло. Смесь надежды, что это все наконец закончится или может страха? — Это значит я смогу ходить? — тихо спросила она, не веря своим ушам. — Да, — кивнул Карлайл. — Это значит, что период неподвижности закончен. Пришло время давать нагрузку, вам нужно будет учиться ходить заново. Он сделал небольшую, но значимую паузу, его взгляд снова задержался на ее лице, словно пытаясь мысленно подготовить ее к тому, что последует дальше. — Процесс будет медленным и трудным. Мышцы за два месяца значительно атрофировались, а связки ослабли. Будет больно, иногда острая, иногда ноющая. — Он снова посмотрел на Корнелию, и в его глазах читалось неподдельное сожаление. — Периодические боли, судороги, дискомфорт, вероятно, останутся с вами на долгое время, возможно, навсегда. Таковы последствия такой травмы. Слова Карлайла повисли в воздухе тяжелым, зловещим эхом. Она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. —Чтобы компенсировать слабость и избежать новой травмы, — продолжал Карлайл, он колебался, мягко подбирая слова, глядя в ее широко распахнутые, полные нарастающего ужаса глаза, — вам потребуется опора. Сначала постоянно, потом, лишь при длительных переходах. Но будьте готовы к тому, что эта трость может остаться с вами навсегда. Она не видела больше ни Карлайла, ни Аро, ни богатой обстановки комнаты. Она видела только тень, которая отныне будет неотступно следовать за ней. Физическое напоминание о падении, о боли, о власти Аро над ней. Они не просто сломали ее дух, они надломили ее тело, оставив на нем неизгладимый след, который она будет вынуждена носить с собой каждый день. Слова «трость» и «навсегда» прозвучали для Корнелии как приговор. Не физический — с этим она могла бы смириться. Это был приговор ее будущему, ее свободе, ее мечте когда-нибудь убежать. Как она сможет бежать, если будет хромать? Если ей будет нужна палка, чтобы просто передвигаться? Она не смогла сдержаться. Слезы, которые она так тщательно сдерживала, подступили к горлу горячим, соленым комом и хлынули из ее глаз. Тихие, горькие, полные абсолютного отчаяния. Она не рыдала, не всхлипывала. Она просто сидела, уставившись перед собой, а по ее бледным щекам беззвучно текли слезы. Это были слезы не по сломанной ноге, а по окончательно разбитой надежде. Аро, наблюдавший за сценой, сделал шаг вперед. На его лице не было ни удивления, ни разочарования. Лишь та же привычная, сладкая и ядовитая улыбка, которая никогда не достигала его глаз. — Ну вот, — мягко произнес он, его бархатный голос прозвучал особенно громко в тишине комнаты. — Не стоит так расстраиваться, дитя мое. Трость — это не клеймо. Это всего лишь инструмент. Аксессуар, который может быть даже изящным. Мы подберем тебе что-нибудь подходящее, из черного дерева, с резной ручкой. Главное, ведь, что ты вновь сможешь ходить, сможешь наслаждаться прогулками в саду, сможешь покидать эту комнату. Разве это не чудесно? Его слова были настолько чудовищны в своей неуместности, так далеки от пропасти отчаяния, в которую она только что рухнула, что слезы текли по ее лицу еще сильнее, но теперь в них была и горькая, бессильная ярость. Он говорил о трости как о модном дополнении к наряду, в то время как для нее это было началом конца. Аро подошел к кровати и, игнорируя ее слезы, протянул руку, чтобы коснуться ее руки, и вновь, насладиться тишиной ее разума, но на этот раз Карлайл, обычно сдержанный, вмешался. — Ей нужен покой, Аро, — произнес он твердо, но без вызова в голосе. — Ей сейчас нужен покой. Эта новость стала для нее ударом. Позвольте ей осмыслить это наедине с собой, дайте ей это время. Аро замер, его рука повисла в воздухе. Он медленно перевел взгляд с плачущей Корнелии на Карлайла. В его красных глазах на мгновение мелькнуло что-то острое, холодное, оценивающее. Но затем он так же медленно опустил руку и отступил на шаг. — Разумеется, ты прав, мой друг, — согласился он, и его улыбка вернулась, став чуть более напряженной. — Мы оставим тебя, дитя. Отдохни. Я обещаю, что это всего лишь временная трудность, у тебя все еще в переди. С этими словами, кивнув Карлайлу, Аро развернулся и вышел из комнаты, за ним последовал и Карлайл. Корнелия сидела на кровати не понимая, она была обычной девочкой. Всего лишь семнадцатилетней девчушкой из другого времени и места, которая любила музыку, смеялась с подругами по дурацким шуткам из интернета, мечтала о поступлении в университет и тайком залипала в сериалах под одеялом. Она не была героиней, не была избранной, не совершала великих подвигов. Она просто заснула, а проснулась здесь. За что? Разве она кому-то сделала что-то плохое? Чем она заслужила эту боль, это одиночество, этот страх, который стал ее вторым дыханием? Ей казалось, что она попала в чужой кошмар, сценарий которого был написан не для нее. Она была просто случайной зрительницей, которую силой потащили на сцену и заставили играть главную роль в пьесе, смысла которой она не понимала, а текст никак не могла запомнить. Она не хотела быть «редкой», не хотела, чтобы ее «берегли» и «лелеяли» как диковинный экспонат. Она хотела домой. К своей прекрасной и недостижимой теперь жизни. К маминым упрекам по поводу разбросанных вещей, к папиным шуткам за завтраком, к дурацким спорам с одноклассниками. К возможности просто встать и пойти куда глаза глядят, а теперь и просто ходить казалось ей нереальным. На следующий день Лукреция принесла трость. Она была прекрасна и ужасна одновременно. Выточенная из темного, почти черного дерева, она была отполирована до зеркального блеска. Но самым примечательным элементом была ручка — из слоновой кости, на которой был искусно вырезан герб Вольтури. Первые попытки встать были унизительными и мучительными. Нога, два месяца находившаяся в неподвижности, отказывалась слушаться. Она была ватной, слабой, и каждая попытка перенести на нее вес отзывалась резкой, пронзительной болью в кости, которая срослась, но не простила обиды. Корнелия падала снова и снова. Ее ловили руки служанок. Карлайл, приходивший теперь чаще, направлял ее, поддерживал под локоть, его голос был единственным ободряющим звуком в этом кошмаре. — Медленнее, сеньорита, не торопитесь, — говорил он, стоя рядом, готовый в любой момент подхватить ее. — Сначала твердо поставьте трость, перенесите на нее вес. Теперь шаг здоровой ногой. Да, вот так. Маленькими шагами, не спешите. Шли недели. Ноющая боль превратилась в привычную спутницу. Корнелия медленно, шаг за шагом, начала передвигаться по комнате. Сначала от кровати к креслу, потом от кресла к окну. Каждый такой переход был подвигом. Она ненавидела трость, ненавидела ее холодную, отполированную поверхность, ненавидела врезавшийся в ладонь герб. Но она не могла без нее. Без этой палки она была беспомощна, ее нога подкашивалась, и мир начинал крениться. И вот, в один из дней, когда привычная боль стала чуть менее острой, у нее созрело отчаянное, но необходимое решение. Она должна выйти. Хотя бы в коридор, хотя бы на минуту. Увидеть что-то кроме этой комнаты. Осторожно, опираясь на трость, она поднялась с кровати. Служанки, заметив ее движение, мгновенно пришли в готовность, но Корнелия мотнула головой. — Я просто хочу выйти в коридор, — тихо сказала она. Делия, не выражая удивления, кивнула: — Конечно, миледи, мы составим вам компанию. Дверь ее комнаты теперь казалась для Корнелии порталом в другой мир. Она не открывала ее сама два месяца. Теперь, повернув ручку и отворив ее, она сделала шаг вперед. Прохладный воздух коридора, пахнущий старой пылью, воском для полировки и холодным камнем, ударил ей в лицо. Это был запах пространства, свободы, движения, всего того, чего она была лишена и чего не могла достичь. Она постояла минуту, привыкая, затем медленно, очень медленно, двинулась вперед. Шаг. Опираясь на трость, приволакивая больную ногу. Еще шаг. Каждый раз, когда трость с глухим стуком касалась пола, эхо разносилось по пустынному коридору, словно насмехаясь над ней. Служанки шли рядом, их шаги были бесшумными, и этот контраст между ее неуклюжими, громкими движениями и их легкой поступью был невыносим. Она шла, глядя прямо перед собой, на другой конец коридора, где начиналась лестница. Лестница, ведущая вниз, в сад, к окнам, выходящим на улицу, к хоть какому-то намеку на жизнь вне этих стен. Дойти до нее оказалось испытанием. Нога горела огнем, спина ныла от непривычного напряжения, но она смогла. И остановилась на краю, глядя вниз на отполированный спуск. Сердце ее упало. Лестница, которая когда-то казалась просто архитектурной деталью, теперь представлялась ей неприступной горной грядой, опасным обрывом. Широкие ступени, низкие, чисто декоративные перила, которые не могли служить реальной опорой, и пропасть вниз. Она замерла, сжимая ручку трости так, что узоры герба впились ей в ладонь. Она попыталась было перенести вес на трость и сделать первый шаг вниз, но тело ее воспротивилось. Нога, слабая и неустойчивая, дрогнула. В висках застучало, в глазах потемнело от панического страха. Воспоминание о падении, о хрусте кости, о всепоглощающей боли накрыло ее с такой силой, что она инстинктивно отпрянула назад, едва не потеряв равновесие. Служанки тут же подхватили ее под локти. — Миледи? — тихо позвала Делия. — Вам плохо? Может, вернемся? Корнелия не ответила. Она просто стояла и смотрела вниз, на эти ступени, которые стали для нее новой, невидимой, но непреодолимой стеной. Она смогла выйти из комнаты, но она не могла уйти с этажа. — Сеньорита, вы дрожите, — сказала Делия, касаясь ее руки. — Пожалуйста, вернемся. Корнелия молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Развернувшись, она, стараясь не смотреть на лестницу, побрела обратно в свою комнату. Каждый шаг отдавался в душе горьким эхом поражения. Это стало ее новым, мучительным ритуалом. Каждый день, она выходила в коридор и доходила до лестницы. И каждый день она замирала на краю, не в силах преодолеть барьер, воздвигнутый ее собственным страхом. Она стояла там по несколько минут, иногда по полчаса, глядя вниз, пытаясь заставить свое тело подчиниться. Но стоило ей представить, как она переносит вес на больную ногу, чтобы сделать шаг вниз, как нога немела, а в горле вставал ком. Служанки молча наблюдали за этими ежедневными поражениями. Они не утешали ее и не подбадривали, они просто ждали, пока она исчерпает свои силы, и затем вели ее обратно, в ее позолоченную клетку. Корнелия чувствовала, как ее решимость тает с каждым таким провалом. Может, они правы? Может, ей и не стоит никуда ходить? Ведь здесь безопасно. Здесь ее кормят, за ней ухаживают. Здесь она под защитой. Эти мысли, чужие и ядовитые, все чаще приходили ей в голову, но однажды ночью что-то щелкнуло. Служанки, убедившись, что она спит, ушли, оставив дверь немного приоткрытой. Корнелия лежала без сна, смотря на эту дверь. Лунный свет серебрил края мебели, отбрасывая причудливые тени. В тишине ее страх казался еще более громким, более навязчивым. —Нет, — прошептала она в темноту. — Я не могу так больше. Она не могла позволить им победить, не могла позволить страху сломать ее окончательно. Это была просто лестница, а если она не сможет спуститься по ней, то уже никогда никуда не сможет уйти. Она медленно, стараясь не скрипеть пружинами, села на кровати, надела туфли, взяла в руку трость. Ее пальцы дрожали, сердце бешено колотилось, предупреждая об опасности, но она встала. Она вышла в коридор. Призрачная тишина ночного замка была пугающей. Каждый ее шаг, каждый стук трости о камень отдавался эхом в абсолютной тишине. Тени, пляшущие в свете луны, казались живыми, готовыми в любой момент наброситься на нее. Она шла, не дыша, прислушиваясь к каждому шороху. Вот она снова оказалась на площадке. Мрамор ступеней под лунным светом казался жидким серебром, холодным и безжалостным. Она замерла, как всегда. Дрожь пробежала по спине. «Вернись, — шептал внутренний голос. — Вернись, пока не поздно. Они правы, это опасно». Но другой голос, тихий, но упрямый, настаивал: «Один шаг. Сделай всего один шаг». Она глубоко вдохнула, сжала рукоять трости до побеления костяшек и перенесла вес на здоровую ногу. Потом, зажмурившись, она осторожно, с бесконечной медлительностью, поставила трость на первую ступеньку ниже. Убедившись, что опора надежна, она начала переносить на нее вес, одновременно опуская больную ногу. И шаг и еще один. Она спускалась, как в кошмарном сне, где каждое движение дается невероятным усилием воли. Пот катился по ее вискам, но Корнелия не думала ни о чем, кроме следующей ступеньки. И вот она дошла до нее, до той самой ступени, с которой началось ее падение. Она замерла. Ноги вдруг стали ватными. Дрожь, которую она с таким трудом подавляла, вырвалась на свободу и охватила все ее тело. Она стояла, вцепившись в трость и в перила, не в силах сделать ни шагу вперед, ни шагу назад. Она просто стояла, глядя вниз, на оставшийся пролет, и понимала, что не может. Просто не может. Страх, древний и всепоглощающий, сковал ее по рукам и ногам. Она была пригвождена к этому месту, к моменту своего поражения. Именно в этот момент, когда она была наиболее уязвима, сзади раздался тихий, насмешливый голос, который заставил ее кровь похолодеть в жилах. — Ну, ну, ну. Только поглядите, кто это тут завелся ночью, когда все приличные люди — уже спят. Она медленно повернула голову. Наверху лестницы, опершись о косяк двери и скрестив руки на груди, стоял Кай. Лунный свет серебрил его бледную кожу и играл со светлыми прядями волос. На его лице застыла та самая хищная, язвительная ухмылка, которую она знала и боялась. — Наш маленький кролик, — протянул он, и слово «кролик» прозвучало как ласкательное прозвище, но было наполнено таким презрением, что у Корнелии перехватило дыхание. — Выбрался из своей норки на ночную прогулку? И как же далеко ты планировала зайти, малышка? До сада? Или, может, снова вознамерилась найти потайную дверь? Он не спеша начал спускаться по лестнице. Его шаги были бесшумными, он словно скользил по воздуху, а не ступал по камню. Он приближался, и с каждым его шагом пространство вокруг Корнелии сжималось. — Или, — он остановился на пару ступеней выше нее, глядя на нее сверху вниз, — ты просто решила постоять здесь, посреди ночи, полюбоваться лунным светом? Немного странное место для медитации, не находишь? Особенно для той, кто так неуверенно стоит на ногах. Его взгляд скользнул по ее трости, по ее белым от напряжения пальцам, и по ее лицу. — Знаешь, кролики — существа глуповатые, — продолжил он с притворной задумчивостью. — Они пугаются своего собственного хвоста, бегут от тени ястреба и разбиваются, пытаясь прыгнуть выше своей головы. Но они хотя бы пытаются бежать. А ты… — он покачал головой с насмешкой. — Ты даже сбежать не можешь как следует. Ты застреваешь на полпути. Жалкое зрелище, должен сказать. Корнелия не могла пошевелиться, не могла издать ни звука. Она была парализована — и страхом, и стыдом, и ненавистью, которая внезапно вспыхнула в ней при виде его насмешек. — Аро слишком мягок с тобой, — его голос стал тише, но от этого еще опаснее. — Он видит в тебе хрупкий цветок, который нужно лелеять. А я вижу то, что есть. Испуганное, слабое существо, которое даже свою собственную тень боится. И которое, судя по всему, так и останется вечным пленником этой лестницы. Потому что у тебя не хватит духу сделать следующий шаг. Он наклонился к ней так близко, что она почувствовала исходящий от него холод. — Может, тебе и не стоит его делать, кролик? — прошептал он. — Может, тебе стоит просто смириться? Ведь внизу только боль, а здесь, на этой ступеньке ты хотя бы знаешь, чего ожидать. Не так ли? Корнелия не произнесла ни звука. Ее пальцы, побелевшие от напряжения, все так же впивались в рукоять трости и холодный мрамор перил. Но ее взгляд, встретившийся с его насмешливым прищуром, был пуст. В нем не было ни страха, ни гнева, ни отчаяния. Была лишь ледяная, бездонная решимость. И, не отводя глаз, она сделала шаг. Кайус не шевелился, лишь его брови чуть приподнялись в неподдельном, на мгновение, удивлении. Ухмылка не спала с его лица, но в его глазах что-то изменилось. Насмешка уступила место холодному, хищному интересу. — Ого, — тихо прошипел он, и в его голосе впервые зазвучало нечто иное, кроме презрения. — Смотри-ка, кролик снова показал свои зубки, или это просто предсмертные судороги? Корнелия не ответила, она сделала еще один шаг, и еще. Каждое движение давалось ей ценой невероятных усилий. Она не спускалась, чтобы убежать от него. Она спускалась, чтобы доказать самой себе, что она — не кролик. Что она может сделать этот шаг, даже если за ним последует падение и новая боль. И вот она дошла до последней ступеньки. Ее больная нога, наконец, коснулась ровного пола нижнего этажа. Она стояла, опираясь на трость, вся дрожа от перенапряжения и боли, ее грудь тяжело вздымалась. Корнелия сделала это, она преодолела свой страх, она смогла. — Я спустилась, — тихо, но очень четко сказала она, ее голос был хриплым от напряжения, но в нем не было и тени дрожи. — Не для того чтобы вам что-то доказать, вы здесь ни при чем. Вы просто часть этого места, часть кошмара, но вы действительно помогли. Своим присутствием напомнили мне, где я нахожусь и что здесь слабой быть нельзя, невыгодно. И тогда она подняла голову и посмотрела на него, все еще стоявшего наверху. —Спасибо за мотивацию, ваше присутствие это лучший стимул двигаться дальше, прочь отсюда. — и улыбнулась. Это была не счастливая улыбка, не улыбка облегчения, это была улыбка-лезвие. Тонкая, холодная, полная немого торжества и вызова. В ней не было ни капли тепла, только лед преодоления и горькая, беззвучная насмешка над его словами о «жалком зрелище». Она больше не сказала ни слова, ей и не нужно было слов. Ее спуск, ее упрямство и эта улыбка сказали все за нее. И Кайус это понял, его лицо окончательно очистилось от насмешки. Он смотрел на нее сверху вниз, и в его глазах горел тот самый интерес, сравнимый с интересом Аро, но более дикий, более непосредственный, более личный. Он видел не испуганного кролика, он видел нечто, что внезапно обрело форму, проявило сталь. Он видел вызов, а Кайус, в отличие от Аро, всегда ценил хороший вызов, ведь ненавидел скуку. А эта девчонка, эта хромая, слабая смертная, только что перестала быть скучной. Он медленно, почти незаметно, склонил голову в едва уловимом кивке.Не одобрения. Не восхищения. Это было признание. Признания того, что он недооценил ее. Признания того, что игра, возможно, только начинается, а правила в ней могут быть совсем другими. И, развернувшись, он так же бесшумно, как и появился, растворился в темноте коридора наверху. А Корнелия стояла внизу, одинокая и дрожащая. Это был всего лишь один маленький шаг в бесконечной битве, но это был ее шаг. И глядя в темноту, в ту самую темноту, где скрылся Кайус, она впервые за долгое время почувствовала не просто страх, а нечто иное. Острую, режущую ненависть и решимость. Они сломали ее ногу, они пытались сломать ее дух, но пока она могла делать эти маленькие, мучительные шаги, пока она могла бросать вызов их насмешкам одним лишь упрямством, она была еще жива. И эта жизнь, какая бы горькая она ни была, все еще принадлежала ей.