Оковы бессмертия

Корнелия стояла внизу, на холодном мраморе нижнего этажа, и слушала, как бесшумные шаги Кайуса растворяются в темноте наверху. Дрожь, вызванная адреналином и напряжением, все еще не оставляла ее. Мысль вернуться в свою комнату, наверх, по той самой лестнице, которая только что стоила ей таких усилий, казалась теперь немыслимой. Это было бы отступлением, признанием поражения. Кайус, без сомнения, где-то рядом, наблюдает, ждет, что она сделает. И она не собиралась давать ему удовольствия видеть, как она трусливо отступает. Сжав рукоять трости с вырезанным гербом, она двинулась вперед к дверям в сад. Ее шаги были медленными, нога отзывалась тупой, привычной уже болью, но она шла вперед. По этому знакомому коридору, в полной тишине, нарушаемой лишь стуком дерева о камень. Двери были тяжелыми, но не запертыми. Кто станет запирать сад изнутри? Она с трудом отворила одну из створок и выскользнула наружу. Ночной воздух был прохладен, но не это поразило ее. Полная луна висела в черном, беззвездном небе, заливая сад призрачным, серебристым светом. Все знакомые очертания – кусты роз, подстриженные в идеальные геометрические формы, темные силуэты кипарисов, беседка вдалеке – казались иными, застывшими, нереальными. Это был тот же сад, но его дневная, яркая красота сменилась ночной, холодной и безмолвной тайной. Корнелия сделала несколько шагов по дорожке, скрип камней под ее туфлями и тростью казался оглушительно громким в этой тишине. Она шла, не разбирая направления, просто двигаясь вперед, вглубь этого лунного лабиринта. Вскоре она вышла на небольшую круглую площадку с каменной скамьей, стоявшей спиной к высокой живой изгороди. Скамья была холодной, но Корнелия опустилась на нее, чувствуя, как дрожь в ногах наконец начинает стихать, сменяясь глубокой усталостью. Она откинула голову на спинку, глядя на луну. Ее белое, фарфоровое лицо в лунном свете казалось маской, лишенной возраста и эмоций. И тут ее накрыло. Не страх, не отчаяние, а что-то иное, чудовищная, всепоглощающая тоска. Тоска по чему-то настолько простому и недостижимому, что от одной мысли о нем перехватывало дыхание. По шуму машин за окном, по белому свечению экрана телефона в темноте, по знакомому голосу диктора из телевизора на кухне, по запаху асфальта после летнего дождя, по вкусу шоколадного батончика с орехами, по ощущению мягкой футболки и джинсов на теле, а не этих тяжелых, сковывающих шелков и бархатов. Она закрыла глаза, пытаясь удержать в памяти эти образы, но они ускользали, как дым, вытесняемые холодной реальностью мрамора, темного дерева и бледных, бессмертных лиц. И тогда, сама не зная почему, она начала напевать. Сначала просто беззвучно, про себя, потом тихо-тихо, почти шепотом, который был чуть слышен лишь ей самой. Это была не местная мелодия, не итальянская соната, а то, что исходило из души. Слова были простыми, глупыми, может быть, даже плоскими для постороннего уха и больше походили на стихи. Здесь стены молчат, и часы не спешат, Года пролетают, не оставляя следа. А я все помню мой район, Здесь мне знакомый каждый дом, каждый фонарь и небоскреб. И пускай туман густой, для меня он как родной, Я иду своей тропой, под дождем или зимой…» Ее голос, тихий и немного хриплый, дрожал в ночной тишине. Она пела о фонарях, о дожде – о вещах, которые здесь, в этом застывшем XVIII веке, не имели ни малейшего смысла. Она пела о своем «районе», которого больше не существовало. Это был не крик, не мольба, это было тихое, упрямое утверждение своего «я». Заявление, что где-то там, в глубине ее сознания, все еще живет девушка, которая все помнит ждет и надеется. «…И хоть говорят «нельзя», я кружу тут, не спеша. Я бы отдала весь свет за чужой, далекий след, За простой живой ответ... Но мне ветер шепчет..Нет» Она закрыла глаза, позволяя словам и мелодии унести ее прочь отсюда. В мир, где не было вампиров, запертых комнат и трости с вырезанным гербом. В мир, где были дождь, ветер и простая человеческая печаль, которая казалась теперь такой милой и понятной по сравнению с ужасом ее нынешнего существования. Корнелия просто сидела и пела, погружаясь в себя, в свой маленький островок памяти посреди враждебного моря ночи. Внезапно тишина сада была нарушена. Не скрипом двери, не шагами, а просто ощущением присутствия. Ощущением, что пространство вокруг нее изменилось, сгустилось. Она оборвала песню на полуслове и медленно открыла глаза. Перед ней стояли двое стражей. Корнелия их не знала, они стояли неподвижно, как изваяния, их лица были скрыты тенями капюшона, но она чувствовала на себе тяжесть их взглядов. Они нашли ее. Один из них, не говоря ни слова, наклонился, поднял ее трость и протянул ей. Движение было вежливым, но в нем не было ни капли уважения. Корнелия молча взяла трость, она поняла, что спорить или пытаться объяснять что-либо бесполезно. Да она и не хотела. Этого часа, этой ночной прогулки, этой песни у нее уже никто не мог отнять. — Господин Аро ждет вас, — произнес второй страж ровным, безэмоциональным голосом. Это был не приказ, а констатация неизбежного факта. Она кивнула, с трудом поднялась со скамьи и, не глядя на них, пошла обратно к двери в которую вошла. Они шли следом, их бесшумные шаги были упреком ее неуклюжей, шаркающей походке. Ее проводили прямиком в кабинет Аро. Он ждал ее, стоя у камина, в котором пылал огонь. В его руке был тонкий, хрустальный бокал с темно-рубиновой жидкостью, которая определенно не была вином. Он не выглядел ни злым, ни разгневанным, скорее заинтригованным. — Лукреция доложила мне, что тебя не было в покоях, — произнес он мягко, прежде чем она успела что-то сказать. — Представляешь мое беспокойство? Ты с незажившей, слабой ногой пропала в ночи. В замке, полном… темноты. Корнелия молчала, глядя на него, чувствуя, как ненависть снова поднимается в ней комом. — Я надеюсь, ты понимаешь, на какой риск ты пошла, — продолжал он, делая глоток из бокала. — Ночь это не время для скитаний по замку, особенно одной. Ты могла упасть, простудиться или испугаться, ночь иногда рисует странные тени. Ты это понимаешь? — Я просто спустилась по лестнице и посидела на скамейке, — тихо, но четко сказала она. — Я не пыталась бежать. — О, я знаю, — Аро улыбнулся. — Иначе мы бы разговаривали сейчас в другом месте и в иной обстановке, но сам факт. Твое упрямство, твоя воля они продолжают меня удивлять и восхищать. Он подошел ближе, его красные глаза изучали ее лицо, выискивая следы страха или раскаяния. Но нашел он лишь усталое, застывшее выражение. — Эта песня, — он намеренно сделал паузу. — Странные слова «небоскреб», «район»? Что это за язык? Что это за места? Корнелия почувствовала ледяной укол в сердце. Он знает, он все знает. — Это простая считалка, — солгала она, не опуская взгляд. — Из моего детства, полная бессмыслица. — Бессмыслица? — Аро мягко рассмеялся. — Дорогая моя, в твоем усталом, испуганном голосе не было бессмыслицы. В нем была тоска. Глубокая, как колодец. Тоска по чему-то очень конкретному. Он снова протянул руку, чтобы коснуться ее. Все тот же жест, обещающий ему блаженную тишину. Но на этот раз он не коснулся ее руки, Аро положил свою холодную ладонь ей на щеку. — Твоя попытка сегодня… она была не попыткой бегства. Она была попыткой самоутверждения. И она, должен признаться, прошла успешнее, чем все твои предыдущие, более прямолинейные попытки. Ты доказала себе, что можешь. И доказала мне, что я не ошибся в тебе. Ты крепче, чем кажешься. Он помолчал, давая своим словам просочиться в ее сознание. — Но теперь у меня есть к тебе новые вопросы, дорогая моя. И я не буду торопить тебя с ответами, я научен терпению. Но знай: твоя тайна, твое странное прошлое, выраженное в этой детской песенке, делает тебя для меня еще более интересной. Ты — головоломка, а я очень люблю головоломки. И тогда, прежде чем она успела что-то понять, отреагировать, он медленно, почти с благоговением, наклонился и коснулся своими холодными, бескровными губами ее лба. Это был поцелуй. Но не любовный, не страстный, а полный снисхождения, мнимой заботы и абсолютной власти. Это был жест бесконечного, всепоглощающего владения. Жест смотрителя, ставящего свою печать на самом ценном экспонате. Жест, который одновременно был и наградой за ее «успех», и напоминанием о ее месте. В этом прикосновении не было тепла, не было жизни, только леденящая душу метка собственности. Ее кожа под его губами онемела, по телу пробежали ледяные мурашки, а внутри все сжалось в один маленький, горький и яростный комок протеста, но от шока она не смогла сделать ничего, она стояла, не двигаясь, не дыша. Для Корнелии это прикосновение стало хуже любого удара, любой угрозы. Оно было настолько пронзительно унизительным, настолько ясно давало понять всю глубину ее положения – не пленницы, не врага, а любимого, балованного ребенка или питомца, чье непослушание лишь разжигает интерес хозяина, – что внутри у нее все оборвалось. Это было страшнее, чем если бы он ударил ее. Это была ласка, от которой хотелось выть от ужаса и бессилия. Аро медленно выпрямился, его лицо сияло глубоким, бездонным удовлетворением. — А теперь иди спать, дитя мое, — сказал он мягко, с легкой усталостью в голосе, как бы давая понять, что их беседа исчерпала себя. С этими словами он кивнул в сторону двери, где уже стояла Лукреция, чтобы проводить ее обратно. Корнелия молча, на автомате, развернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Она чувствовала его взгляд на своей спине, но сильнее этого взгляда она чувствовала ледяное пятно на своем лбу, место его поцелуя. Оно горело, как клеймо. Вернувшись в свою комнату, она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце бешено колотилось. Но теперь не было ни торжества, ни даже усталости. Была только пустота и леденящий ужас. Она думала, что ее накажут. Вместо этого она случайно открыла новую, куда более опасную грань своей личности. Ее тоска по дому, ее попытка найти утешение в памяти, обернулась против нее. Прошел месяц, ее жизнь в замке начала возвращаться к моменту до падения. Утренний ритуал с Лукрецией и служанками оставался незыблемым: холодная вода в серебряном умывальнике, шуршание тяжелых тканей, боль от тугого корсета, впивающиеся в кожу шпильки. Ее снова облачали в роскошные платья, а черное дерево и слоновая кость стали неотъемлемой частью ее образа, вечным напоминанием, звучавшим с каждым стуком о камень. Но были и изменения, тонкие, почти неуловимые. После той ночи, после ее спуска и той злополучной песни, Корнелия ожидала чего угодно: вопросов, новых ограничений, но ничего этого не последовало. Аро, казалось, сдержал свое слово и не торопил ее с ответами. Более того, он вообще не заговаривал о песне. Ни единым намеком. Это молчание было пугающим. Оно означало, что он отложил эту загадку в сторону, как ценитель, дающий редкому вину отстояться, чтобы потом распробовать его с еще большим наслаждением. Ее снова начали приглашать в кабинет владык. Ритуал возобновился. Но самым большим изменением стало поведение Кайуса. Раньше он либо игнорировал ее, либо отпускал язвительные, унизительные замечания. Теперь же он стал обращаться к ней напрямую. И не с насмешками, а с провокационными, почти философскими вопросами. Он был подобен хищнику, который, поиграв с добычей, решил попробовать ее на вкус и обнаружил, что вкус ему нравится. Это пугало Корнелию, ведь ей хватало Аро с его наклонностями, но теперь она зацепила еще и Кайуса. Маркус же оставался загадкой. Его вечная меланхолия была непробиваемой стеной. Он редко проявлял какую-либо реакцию, но иногда его взгляд, обычно устремленный в пустоту, ненадолго задерживался на ней с легким, почти незаметным любопытством. Корнелии всегда было интересно, о чем он думает. Что может видеть в своих вечных грезах тот, кто прожил такую немыслимо долгую жизнь? Она ловила себя на том, что иногда сама замирала, следя за его лицом, пытаясь разгадать тайну, скрытую за его печальными глазами. И, что было еще более удивительно, визиты Карлайла не прекратились. Она подсознательно готовилась к тому, что Аро, ревниво оберегая свой «интерес», ограничит ее контакты с кем бы то ни было, особенно с тем, кто вызывал в ней хоть каплю доверия, но Карлайл появлялся с прежней регулярностью. Он проверял ногу, советовал упражнения для укрепления мышц, его спокойные золотые глаза по-прежнему были единственным источником безмолвного сочувствия в этом месте. Корнелия ловила себя на мысли, что Аро допускает эти визиты не из доброты. Возможно, он считал, что Карлайл не представляет угрозы. А возможно, это была часть его игры – давать ей ложное ощущение нормальности, чтобы менее ощущалось ее истинное положение. Но все изменилось в тот день, когда ее привычные, монотонные дни сменились ужасом иного, первобытного порядка. Однажды вечером, когда она уже готовилась к ужину в своих покоях, дверь открылась без стука. Лукреция появилась в ее дверях, а ее лицо, как всегда, было бесстрастным. — Вас требуют в тронный зал, сеньорита. Немедленно. Тон не оставлял места для вопросов, но тревожный холодок пробежал по спине Корнелии. Тронный зал? Зачем? Ее никогда туда не приводили. — Зачем? Что происходит? — спросила Корнелия, поднимаясь с кресла и опираясь на трость. Лукреция не удостоила ее ответом. Она лишь развернулась и вышла в коридор, дав понять, что Корнелия должна следовать за ней. Та, сжимая в потной ладони рукоять трости, послушно заковыляла следом. Ее повели по незнакомым ей коридорам, тем, что вели в официальные, парадные залы замка, куда ее прежде не допускали. Чем ближе они подходили, тем громче становился неясный гул голосов. Воздух становился тяжелее, насыщенным каким-то странным, тревожным ожиданием. Тронный зал был огромным, с высокими сводчатыми потолками, которые терялись в тенях. В центре дальней стены зала на невысоком, четырехступенчатом возвышении стояли три массивных, резных трона. На них, словно живые изваяния, восседали Аро, Кайус и Маркус. Аро с мягкой, ожидающей улыбкой, Кайус с привычной насмешливой гримасой, Маркус — безучастный и отрешенный. Но в зале были не только они. По периметру, в нишах и у колонн, стояли другие. Корнелия узнала некоторые лица, которые до этого лишь мельком видела в коридорах замка. Вот хрупкая на вид девушка с кукольным безжалостным личиком — Джейн. Рядом с ней — ее брат Алек, со спокойным, пронзительным взглядом. Неподалеку стояла невероятно красивая женщина с вьющимися каштановыми волосами и обольстительной улыбкой — Хайди, и десятки других вампиров свиты Вольтури. Ее присутствие здесь, среди них, чувствовалось как кощунство. Живая, хромая, смертная девушка в логове хищников. На нее смотрели десятки пар алых, ледяных глаз. Взгляды были разными: любопытными, насмешливыми, голодными, равнодушными. Но все они были направлены на нее. Аро, заметив ее на пороге, мягко улыбнулся и жестом указал на небольшое, но богато украшенное кресло, которое стояло у подножия возвышения, слева от ступеней. Корнелия, чувствуя, как ноги подкашиваются от страха и слабости, медленно, под прицелом бессмертных глаз, пересекла зал и опустилась в указанное кресло, а сердце стало бешено колотиться. Что это? Новое представление? Новая форма унижения? — Сегодня, моя дорогая Корнелия, ты станешь свидетельницей одной из наших давних традиций, — произнес он, и его бархатный голос разносился эхом по залу. — Я считаю, пришло время тебе увидеть истинную природу дома, который стал твоим пристанищем. Его слова повисли в воздухе, тревожные и зловещие. Корнелия сглотнула, чувствуя, как холодная дрожь пробегает по спине. Аро больше ничего не сказал, а она боялась спрашивать, ожидая то, что она предотвратить не в силах. Они не знали, что она в курсе их сущности и теперь они собирались ей ее «показать». Прошло несколько минут, показавшихся вечностью. Гул голосов стих, в зале воцарилась звенящая тишина, полная хищного ожидания. И тогда тяжелые двери в противоположном конце зала с грохотом распахнулись. В зал ввели людей. Около дюжины мужчин и женщин, одетых в простую одежду. Их лица были бледны от страха, глаза дико метались по сторонам, некоторые плакали, другие что-то беззвучно шептали, молясь. Они сбились в кучку в центре зала, как стадо овец, которых вели на убой. А двери за ними захлопнулись с глухим, окончательным стуком. Корнелия зажмурилась. Она знала, что сейчас произойдет. Она читала это в книге, но знать это одно дело, а быть свидетелем, чувствовать леденящий ужас этих людей, слышать их прерывистые, панические крики — было совсем другим. Ее пальцы впились в подлокотники кресла так, что побелели костяшки. Она начала дрожать, мелкой, неконтролируемой дрожью, которую не могла остановить. Она слышала, как Аро что-то тихо сказал, но не разобрала слов, а потом прозвучал его одобрительный смешок. И начался ад. Беспорядочное движение, мелькание теней. Вампиры, до этого неподвижные, ринулись вперед со скоростью, которую человеческий глаз едва мог уловить. Первый крик пронзил тишину, потом еще один, и еще. Воздух наполнился звуками, которые Корнелия никогда не забудет: сдавленными всхлипами ужаса и агонии, тихим, ужасающим хищным рычанием, хлюпающими звуками. И запах… медный, тошнотворный запах свежей крови заполнил собой все пространство. Корнелия сидела, вжавшись в кресло, с плотно закрытыми глазами. Она молилась, чтобы это поскорее закончилось, чтобы она потеряла сознание, чтобы это был просто кошмар. — Открой глаза. Голос резкий, холодный, полный презрения. Это был Кайус. Она не видела его, но узнала бы этот тон среди тысячи. Она лишь сильнее зажмурилась, стиснув зубы, пытаясь стать невидимой, раствориться. — Я сказал, открой глаза, — его голос стал тише, но от этого еще более опасным. Она не шевельнулась, вся превратившись в один сплошной комок страха и отвращения. Последовала мгновенная, стремительная реакция. Он встал с трона, и прежде чем она успела понять что происходит, его ледяные пальцы грубо впились в ее подбородок, с силой заставляя ее поднять голову. Боль была острой и внезапной. — Я не люблю повторять, — прошипел он, и его лицо, искаженное холодной яростью, оказалось в сантиметрах от ее. — Ты будешь смотреть. Ты поймешь, какая честь тебе оказана сидеть здесь, а не быть там. Он с такой силой сжал ее подбородок, что у нее в глазах появились звездочки. Она бессильно пыталась вырваться, но его хватка была стальной. — Смотри! — его приказ прозвучал как удар хлыста. Он силой развернул ее голову, заставляя смотреть в центр зала. И она увидела. Увидела все, от чего пыталась спрятаться. Кровавую бойню. Искаженные ужасом лица. Безжизненные тела, из которых еще сочилась алая кровь. Вампиров, чьи изящные, бледные лица теперь были искажены жаждой, поглощая смерть и страх. Картина была настолько отвратительной, что ее разум на мгновение отказался ее воспринимать. Она просто сидела, парализованная, с широко раскрытыми от ужаса глазами, не в силах отвести взгляд от этого кошмара, в который ее насильно окунули. В этот момент ее взгляд встретился со взглядом Аро. Он все так же сидел на своем троне, наблюдая за происходящим с видом знатока, оценивающего хорошо отрепетированное представление. Увидев ее застывшее в ужасе лицо, он мягко улыбнулся и кивнул головой в центр, чтобы она смотрела дальше. И только когда последний стон затих в зале, когда вампиры, отступив, стали вытирать свои окровавленные губы с видом удовлетворенных гурманов, Кайус наконец отпустил ее. Корнелия рухнула назад в кресло, вся дрожа, ее щеки были мокрыми от слез, а в глазах стояло отражение увиденного ада. — На сегодня всё, — произнес Аро, поднявшись с трона, и его голос прозвучал как похоронный звон. — Благодарю всех за сегодняшнее присутствие, вы можете быть свободны. Корнелия не обращала внимания ни на что. Звуки убираемого зала, бесшумные шаги, слуги, стиравшие с мрамора алые следы, скрип открывающихся и закрывающихся дверей всё это доносилось до неё как из-за толстого слоя стекла. Она сидела, вцепившись в подлокотники кресла, и уставилась в одну точку на отполированном полу, где ещё несколько минут назад стояла лужа крови. Она не знала, сколько просидела так: минуту, десять, час. Время потеряло всякий смысл. Её сознание, пытаясь защититься, отключилось, оставив лишь животный ужас. Мысли не шли, в голове был лишь оглушительный вой паники и отвращения. Её дыхание было поверхностным и обрывистым, грудь вздымалась слишком часто, сердце колотилось где-то в горле, угрожая вырваться наружу. Она пыталась дышать глубже, заставить лёгкие работать, но воздух, обжигал горло, вызывая новые спазмы тошноты. Медленно, словно сквозь густой туман, её сознание начало возвращаться. И именно в этот момент, в центр этой точки, встала пара изящных, тёмных туфель. Корнелия медленно, с огромным трудом, подняла взгляд. Её шея заныла от напряжения. Платье, стены, колонны… и наконец, лицо. Аро стоял перед ней, его выражение было невозмутимым, почти сочувственным. Он смотрел на неё так, как смотрят на ребёнка, который только что пережил истерику. — Ну вот, — произнёс он мягко, и его бархатный голос прозвучал оглушительно громко в давящей тишине зала. — Кажется на тебя это произвело сильное впечатление. Я понимаю. Для неподготовленного ума такое зрелище может быть шокирующим. Он сделал паузу, давая ей возможность что-то сказать, но она лишь беззвучно пошевелила губами, не в силах издать ни звука. Всё, что она могла делать, — это дышать, и то с трудом. — Бедняжка, — произнес Аро тихим, сочувствующим голосом, который казался самым ужасным звуком на свете. Он протянул руку и легонько, почти невесомо, провел холодными пальцами по ее волосам, словно пытаясь успокоить. . Его прикосновение было ледяным ожогом. Корнелия не смогла сдержать резкого, судорожного вздрагивания и отшатнулась назад, вжавшись в спинку кресла. Слова вырвались сами, сорвавшись с губ прежде, чем она успела обдумать их. Тихий шепот, полный отчаянного ужаса. — Пожалуйста… — её голос дрожал, предательски выдавая весь её ужас и беспомощность. — Я буду молчать. Я ничего не видела… я ничего не знаю. Просто… отпустите меня. Я вас умоляю… Аро мягко вздохнул, и в его вздохе звучала театральная, наигранная печаль. — Твоя мольба... она трогательна, но бесполезна. Ты просишь о том, что уже давно не в твоей власти. — Отпустить тебя? — рассмеялся Аро, и этот звук был лишенным всякой теплоты. — Но куда? В тот мир, что только что стал частью нашего вечного круговорота? — Он жестом указал на центр зала, где еще недавно лежали истерзанные тела. — Ты видишь, что ждет хрупких, одиноких путников за стенами нашего дома? Мы — твоя защита. Твои стены. Твои… спасители от той грубой реальности, которую ты только что узрела. Его слова были хуже любой угрозы. — А теперь тебе нужен отдых. — Он кивнул стоявшему неподалеку стражу. — Отведи сеньориту в ее покои. И распорядись, чтобы ей принесли успокоительный отвар. Она перенесла сегодня большое потрясение. Корнелию подняли под руки. На этот раз ее ноги полностью отказали слушаться, и она практически повисла на страже. Ее вели по бесконечным коридорам, но она ничего не видела. Мир сузился до внутреннего экрана, на котором снова и снова прокручивались кадры ужаса: брызги крови, искаженные лица и холодные глаза вампиров. В ее комнате служанки молча переодели ее, смыли с лица следы слез и уложили в постель. Кто-то поднес к ее губам чашку с горьким отваром. Она машинально сделала несколько глотков. Вскоре тяжелая волна забытья нахлынула на нее, унося прочь и ужас, и мысли, погружая в глубокий, без сновидений сон, который был единственным спасением от кошмара наяву.