AFTG; Tomorrow that will surely come.

Пара шагов отдавались глухим, ритмичным стуком по холодному металлическому полу, эхом разносясь в полутёмной комнате. Аарон ступал медленно, уверенно по небольшой, строго ограниченной территории комнаты, где царила густая темнота, но мерцающие голограммы, парящие в воздухе, достаточно ярко освещали всё вокруг, отбрасывая холодные синие и изумрудно-зелёные блики на гладкие стены, словно живые, пульсирующие паутины сложных данных и расчётов. В руках блондин крепко сжимал пару толстых папок с пожелтевшими от времени обложками, слишком крепко, гораздо сильнее, чем следовало бы в такой момент, — его костяшки пальцев побелели от напряжения. За ним, не отставая ни на полшага, тянулся Кевин, его шаги были чуть тише, но полны настороженной осторожности. Зелёные глаза брюнета сверкали в полумраке, словно лазерные сканеры, методично "сканируя" каждую деталь небольшой территории, выискивая малейшие аномалии в тенях и световых всплесках. Его рот был слегка приоткрыт в тихом, почти беззвучном изумлении, губы едва заметно подрагивали. Ему, конечно, не стоило так сильно удивляться — ведь он прошёл суровую участь Ножниц, где подобные чудеса техники были частью повседневности, — но его глаза неудержимо бегали по бесчисленным расчётам, стремительно мелькающим на голограммах: сложным графикам нейронных сетей, извилистым кривым вероятностных моделей, стремительным потокам зашифрованных кодов, что вихрем проносились в воздухе, переливаясь и перетекая друг в друга. Кевину стоило честно признаться самому себе: в этом вихре информации он понимал мало что, разве что общие контуры, остальное ускользало как дым. Аарон, не сбавляя темпа, прошёл к небольшому, компактному столу с панелью управления, где рядами светились сенсорные кнопки и индикаторы. Он легко, без малейшего колебания, надавил на одну из них указательным пальцем и комната тут же отреагировала: тихий гул механизмов, вспышка света. Он делал это с полной уверенностью, без единого раздумья, будто был здесь столько раз, сколько не сосчитать на пальцах всех рук и ног разом. Аарон медленно повернулся лицом к Кевину, который стоял неподвижно, ничего не вдупляя, застыв с этим приоткрытым ртом и широко распахнутыми глазами, как абсолютный новичок на самом первом, самом пугающем брифинге своей карьеры. Карие глаза блондина тщательно осмотрели брюнета с ног до головы приподнимая одну бровь в выразительном жесте на его полное, очевидное непонимание; лёгкая, едва уловимая усмешка скользнула по уголкам его губ, но не дошла до холодных глаз, оставшись лишь намёком. «Это объект, построенный правительством для тщательного оценивания и анализа элитных подразделений, — объяснил он как можно более понятно, просто и чётко, голосом ровным, без лишних эмоций. — Здесь записано, зафиксировано и сохранено абсолютно всё, что известно С.Т.У. о каждом из нас. — Он небрежно опёрся локтем об гладкую поверхность стола управления, чувствуя под ладонью лёгкую вибрацию от работающих систем, и положил тяжёлые документы неподалёку, рядом с мигающими индикаторами; папки тихо, но отчётливо шлёпнулись о металл, и этот звук эхом отозвался в гулкой тишине комнаты, подчёркивая вес момента. — Наши тела подобны надёжным, вместительным жёстким дискам, полным записей. Наше сознание и все воспоминания — подобны огромным массивам данных, тщательно хранящимся в каждом нашем теле, в каждой клетке...» По мере неуклонного накопления жизненного опыта, по мере того как годы и десятилетия складываются в столетия, эти данные в наших телах постоянно, непрерывно увеличиваются, слой за слоем, бит за битом, заполняя каждый нейрон и каждую синаптическую связь, словно неиссякаемый поток информации, текущий сквозь время без остановки и пауз. В отличие от обычного, хрупкого человеческого мозга, подверженного забвению и эрозии, наши воспоминания не будут забыты, не сотрутся даже с течением бесконечного времени, они остаются выгравированными, неизгладимыми, вечными, как кристаллы в кремниевой матрице, неподвластные ни старости, ни неврологическому распаду. Но в то же время, несмотря на всю эту мощь и стойкость, существует неумолимый предел объёма памяти в наших телах, абсолютный барьер вместимости, который нельзя преодолеть или обойти никакими ухищрениями технологии или воли. — Каждые сто лет сознания и воспоминания достигают предела этого объёма хранения, — продолжил Аарон, его голос стал чуть тише, но твёрже, прорезая тишину комнаты, как скальпель. — Это приводит к полному, необратимому коллапсу. — Аарон медленно поднялся от стола, выпрямляясь во весь свой небольшой рост, и повернулся полубоком к мерцающей голограмме, склонив голову набок; его карие глаза устремились на парящие в воздухе записи — строки кода, вспышки дат, силуэты лиц из прошлого, — которые он и так уже видел бесчисленное количество раз, знал наизусть, как собственное сердцебиение, но всё равно рассматривал их заново, с той же методичной тщательностью, что и в первый раз. Он снова посмотрел на Кевина, медленно повернув голову, и в его взгляде мелькнуло лёгкое раздражение — брюнет стоял всё так же неподвижно, с тем же приоткрытым ртом и пустым выражением в зелёных глазах.Он, похоже, ничего не извлёк из этого всего, не уловил ни единой сути из потока объяснений, словно его разум был забит статическим шумом. — Другими словами, мы теряем память, — уточнил Аарон, акцентируя каждое слово, делая паузу между ними, чтобы оно врезалось в сознание. — Всё, что мы имели, стирается, как файл с переполненного диска. Он небрежно, но точно взял документы, подхватив обе папки параллельно, одной рукой удерживая их за края и продолжил свою речь, не прерываясь ни на миг, шаги его снова отдавались тихим стуком по полу, пока он медленно прохаживался вдоль голограммы. — Это может привести не только к простому очищению памяти, к банальному стиранию фактов и событий, но и к полной, катастрофической потере личности, — его голос набрал глубины, эхом отражаясь от стен, подчёркивая вес каждой фразы. — Ты перестаёшь быть собой: привычки, эмоции, суть — всё растворяется, оставляя пустую оболочку, марионетку без нитей. Представь: столетие жизни, и вдруг — кто я? Зачем я здесь? Ничего. Абсолютное ничто. На ранних стадиях пациенты испытывают симптомы аффективного расстройства. Сначала это выглядит безобидно: лёгкая потеря интереса к делам, усталость, раздражительность. Они часто жалуются на головные боли и чувство пустоты, будто часть их души куда-то исчезла. Затем начинается самое страшное — память даёт сбои. Пациенты забывают простейшие вещи: имена, знакомые места, даже язык. Они путают слова, фразы, теряют нить разговора. Иногда человек внезапно останавливается посреди фразы и просто замолкает, глядя в никуда, словно кто-то выключил в нём сознание. С каждым днём симптомы усиливаются. Эмоции становятся неустойчивыми — резкий переход от смеха к слезам, от апатии к истерике. И хотя внешне это всё ещё люди, внутри они постепенно разрушаются. На промежуточной стадии изменения становятся очевидны всем. Кожа бледнеет, теряя живой оттенок, зрачки будто тускнеют, а в их взгляде появляется что-то нечеловеческое — пустота. Мышцы слабеют, движения становятся рваными и неестественными, как у марионетки, которую дёргают за нити. Пациенты часто теряют чувство времени и пространства: они могут проснуться в чужом доме, не понимая, как туда попали, или говорить о событиях, произошедших десятки лет назад, как о вчерашнем дне. Воспоминания смешиваются с иллюзиями, и человек перестаёт различать правду и вымысел. Иногда они кричат, будто видят перед собой ужасы, которые другим недоступны. Иногда просто плачут, умоляя "вернуть обратно". На этом этапе помощь уже невозможна — разум трескается, как стекло под давлением. А потом наступает последняя стадия. Та, что которую они видели во время вторжения. Тогда пациенты теряют контроль. Они кричат, воют, разрывают себя и окружающих, будто хотели вырвать болезнь изнутри. Эти существа — бывшие стриновы — перестали быть людьми. Они не чувствовали боли, не знали страха, не различали друзей и врагов. Всё, что осталось в них, — безумный импульс к разрушению. А потом… Они умирали. Не от ран, не от старости. Просто — исчезали. Как будто само тело не выдерживало несовместимости с жизнью.

Бессмертное и не стареющее тело народа Стриновы познало, что такое конец.

Они, кто веками гордились тем, что смерть им неведома, впервые столкнулись с тем, чего всегда отрицали — уязвимость.И с каждым новым случаем становилось ясно: это не болезнь. Это расплата. Аарон молча повернулся к столу, его пальцы дрожали, когда он нажимал на панель управления. На экране вспыхнули графики, диаграммы, имена — сотни, тысячи. — Сейчас известны случаи, — тихо сказал он, — когда люди умирали раньше, чем через сто лет. Некоторые — за десять. Некоторые — за три месяца после первых признаков. Он сжал кулаки, глянув краем глаза на Кевина. — Чтобы предотвратить распространение этого явления, был разработан «План Реинкарнации». Он замолчал, позволив словам повиснуть в воздухе. Звуки приборов казались теперь оглушительно громкими. — Мы пытались обмануть природу, — продолжил Аарон. — Создать систему, которая позволит "переродить" личность. Сохранить сознание до того, как тело окончательно разрушится.Перенести разум в новое носительское тело — синтетическое, контролируемое. Мы думали, это выход.Что душу можно скопировать, как данные. Он покачал головой. — Но копия — не оригинал. Всё, что возвращалось… было уже не тем, чем было. Память — неполная, эмоции — чужие. Некоторых «возвращённых» приходилось изолировать. Они начинали слышать голоса своих прошлых версий. Кевин всё это время молчал.Он стоял неподвижно, будто пытаясь осознать каждое слово. — И ты всё ещё веришь, что это можно остановить? — наконец спросил он. Аарон не ответил. Он просто посмотрел на экран, где горели последние данные об очередной умершей.

Он не верил. Просто не хотел быть тем, кто признает, что бессмертная цивилизация умирает от собственной гордыни.