Deus ex machina

Черные волосы липким комком падают на угловатое лицо, закрывая собой его синеватый оттенок и вывалившийся изо рта язык. Выглядит до ужаса мерзко. Но он не может перестать смотреть. Не может поверить своим глазам. Он начинает дышать. Медленно, на пробу, будто бы в этой схватке победить должен был не он. Мертвый кусок мяса. Хочется смеяться. Он уже может называть его по имени. Теперь можно. Можно назвать его обмудком, тупым хуесосом. Но язык непослушно ворочается во рту, не позволяя сделать этого. Все еще кажется, будто он вот-вот встанет, улыбнется совсем как прежде. Страхом сжимает горло. Но тело на полу не двигается. Руки дрожат от адреналина, от нервов, от того, что он, свернувшись бесформенным комком, пачкает носки ботинок кровью. Мысль зарождается в голове быстрее, чем он успевает её осознать. Падает на колени, лихорадочно ощупывая чужие карманы. Паникой застилает глаза: а вдруг не успеет? Вдруг придут раньше, чем сможет сбежать? На пол сыпятся бесполезные вещи — зажигалки, монетки… Вот он. Холодный металл обжигает пальцы. Он нашел ключ. Наручники падают на пол с громким звуком. Он вешает на шею цепочку с ключ-картой от отсека. Можно бежать. Несмелой походкой он тащится к лифту, но… Он оборачивается в последний раз. Нервная улыбка расползается на лице, несмелая. Еще не успел поверить в то, что это действительно конец. А потом он смеется. Громко, истерично, не веря своему счастью. Он никогда не был так счастлив, как сегодня. Он уходит, больше не оборачиваясь. Скоро придет охрана, ему нужно торопиться. Он говорит себе, что все закончилось. Он говорит себе: «ты молодец, Какавача». Теперь только он может себя так называть. Яркий утренний свет режет непривыкшие глаза. Бутхилл растолкал его минут пять назад, сказав, что можно идти по домам — Авантюрин пропустил все веселье, пока пускал слюни у него на плече. Утром здесь приятнее: улицы уже не кажутся такими пугающими и мертвыми, может быть, Авантюрин бы даже сказал, что здесь красиво. Они оказываются в очередном переулке, и Бутхилл снова ведет его вперед — такой же бодрый, какой и был. Авантюрин подносит озябшие руки к лицу в попытке согреть их собственным дыханием. Голова потихоньку начинает работать, остатки снов растворяются, оставляя после себя лишь неприятный привкус. Спал он хреново, от стресса еще крутит желудок нервами, но уже получается трезво мыслить — ему нужно выспаться, прежде чем идти к Яшме. А к ней, несомненно, идти придется. Едва ли она поверит в то, что такое громкое событие — дело рук случайного преступника. О, она совершенно точно не поверит в это. Авантюрину понадобится хорошее оправдание. Он косится на спину Бутхилла, мелькающую впереди. Это оправдание не сойдет, не сейчас. Бодрости Авантюрин не чувствует — еще бы она была после таких снов. Он шарит по карманам в поисках пачки сигарет, надеясь, что ее не спиздил никто, пока он был в отключке. Но нет, слава Эонам, он находит ее, закуривая с наслаждением, будто не делал этого лет десять. Утренний мороз вкупе с никотином, дающим по мозгам, прочищает голову еще сильнее. Может быть, он даже дотянет до дома, не уснув нигде по пути. Делает успехи! Спина впереди останавливается, чтобы сравнять с ним шаг, и Бутхилл оборачивается, делая недвусмысленные жесты. Авантюрин вздыхает, но отдает ему последнюю оставшуюся сигарету. — Спасибо, — Бутхилл кивает, воруя у него совершенно бесцеремонно еще и зажигалку из кармана. Личные границы для него какая-то шутка. — Ты так забавно спал, не хотелось тебя будить, — он будто оправдывается за то, что Авантюрин не успел ни попрощаться с Сампо, ни увидеть человека, на которого пришлось повесить их вину. За это он скорее благодарен. — В следующий раз, когда я засну на тебе, лучше буди, — хмыкает Авантюрин. — О-о, следующий раз? — Бутхилл улыбается, вздергивая брови. Выглядит комично. Он бы сказал, даже мило, если бы не был так заебан. — Уже планируешь совместное будущее? Прости, милашка, но меня сначала придется сводить на парочку свиданий. — Заткнись. — Ты такой злой с утра, — цокает он, — а когда спал, выглядит более приятным! Авантюрин хмыкает. Удивительно, учитывая характер его снов. Он-то думал, со стороны его лицо в такие моменты выглядит не слишком довольным. Его удивляет и то, что сны стали слишком… структурированными. Раньше это были редкие обрывки, калейдоскоп из событий — тяжело уследить и понять суть, но после все равно остается мерзкое чувство. Сейчас это сцены, фрагменты памяти, которые мозг услужливо не позволяет забыть. Расплывчатые образы превратились в кошмары, и Авантюрину бы очень хотелось понять, почему. Но он обещает себе подумать об этом позже. Как-нибудь в другой раз, когда опция «забыть» все-таки перестанет работать. — О чем задумался? — Бутхилл слегка тянет его за рукав, не позволяя врезаться в стену впереди, и аккуратно толкает вбок, выводя на широкую улицу. Отсюда уже можно заметить шоссе и высящиеся многоэтажки впереди. Наконец-то цивилизация. Пальцы обжигает, и Авантюрин, спохватившись, стряхивает пепел с сигареты и делает последнюю затяжку, кидая ее куда-то на асфальт. Бутхилл недовольно цокает, смотря на это, и подошвой ботинка тушит окурок. — Ты нарыл на меня много инфы, — неопределенно начинает Авантюрин, будто ставя это в укор. Ну да. Кому понравится, когда копаются в досье. Секретном, сука, между прочим. — А я про тебя так ничего и не знаю. Тебе не кажется, что это как-то нечестно? — Все, что нужно, ты знаешь, — Бутхилл пожимает плечами. — Да-да, всех убить, всем отомстить. — Ну не всех… — Я имею в виду, что-то более личное. Про Арган-Апачу я уже читал, даже не пытайся. — Больше ничего личного у меня нет, — он разводит руками. Немного растерянно, будто действительно верит в то, что это единственное, что есть у него за душой. Но это не так. Авантюрин помнит все, что Бутхилл ему говорил. Знает, что он вспыльчивый. Возможно, ему сломают пару костей за этот вопрос. Но он все равно хочет попробовать. Эоны, он о Сампо, с которым знаком едва ли пару часов, знает больше, чем о Бутхилле. Если Авантюрин собирается рисковать почти всем, что у него есть, ему нужно знать, что за не-человек подставляет его своей компанией. Авантюрин слегка щурит глаза в попытках понять, в каком Бутхилл настроении сейчас — отшутится или даст по роже? — Есть. Ты говорил про свою дочку. Расскажи о ней. — Ты решил, что если Сампо готов болтать о себе направо и налево, то и я тоже? — хохочет Бутхилл. — Забудь. — Я о нем знаю больше, чем о тебе, нужно поправить баланс вселенной. — Не нужно. — То есть на меня копать информацию — нормально, а как о себе рассказать, то ты пас? — Авантюрин хмыкает, ускоряя шаг, чтобы нагнать его. Ну нет. От разговора Бутхилл не уйдет — хотя бы не в прямом смысле. — Я о тебе тоже мало знаю. Слишком мало, чтобы делиться сопливыми историями. — Ты читал про мою семью, — парирует Авантюрин. — Я знаю, что написано в моем досье. Вполне равноценный обмен. — В общих красках, — весьма уклончивый ответ, не предполагающий дальнейшего диалога. Намек понятен, но проигнорирован: Авантюрин твердо намерен узнать хоть что-нибудь новое. Хотя бы по той причине, что теперь, помимо прочего, их связывает общее преступление, и если ему предстоит отчитываться перед Яшмой, он хочет знать, что не зря. Авантюрин вздыхает. Слишком упрямый. Это раздражает. Он не привык интересоваться чужими судьбами, от этого всегда много проблем. Но сейчас, честно признаться, ему бы очень хотелось вскрыть Бутхиллу черепную коробку, чтобы выудить хоть немного информации. Он тупой, вспыльчивый и весьма сильно успел достать, но… Авантюрину слишком интересно, что могло заставить его сделать с собой такое. Бутхилл был человеком. Он знает. — «В общих красках», а я не знаю вообще ничего. — Авантюрин неопределенно пожимает плечами. Он не привык говорить о таком. Он не привык к разговорам по душам, когда слова не покупают, а доверяют. Что ж, кажется, ему придется учиться на практике. — У нас нет времени на то, чтобы каждые выходные бухать в баре и рассказывать друг другу истории, понимаешь? — Ты мне типа не доверяешь? — Бутхилл оборачивается на него слишком резко, заставляя инстинктивно отдернуться. Он поднимает бровь, смотря недовольно. — Я думал, я уже заслужил твое доверие. — Убил человека, это так романтично, — усмехается Авантюрин, прикладывая руку к груди. — Не не доверяю, просто… Хочу знать о тебе чуть больше, чем то, что ты ходячая машина для мести. Мы же типа… сотрудничаем, разве нет? — Теперь это так называется… Слушай, пупсик, дай мне более весомый повод, чем «я хочу», и я, может быть, подумаю над этим. — Его нет. — Глупый ответ. Но другого у него нет. Это не поможет ничем в их «расследовании». — Просто хочу знать о тебе больше. Бутхилл кивает его словам, но ничего не отвечает. Они идут молча. Мимо мелькают первые машины работяг, спешащих на работу, но улицы все еще одиноки — людей нет и, наверное, Авантюрин впервые этому радуется. Он вытаскивает еле живой телефон из кармана брюк — осталось всего пару процентов заряда. Еще несколько кварталов, и Авантюрин сможет вызвать такси, не привлекая лишнего внимания к своей локации. Он больше не смотрит на Бутхилла, пытаясь прочесть по выражению лица мысли — не имеет смысла. Если он и решится на разговор, то явно не потому, что Авантюрин будет сверлить его взглядом. Остается только заткнуться и смириться с тем, что попытка провалилась. Авантюрин разглядывает витрины магазинов и редкие машины на дороге, пытается занять себя хоть чем-то, чтобы не чувствовать неловкости от скомканного конца диалога. Хмурое небо выглядит неприветливо, предвещая очередной дождь — сама погода говорит о том, что хер ему, а не нормальный день. Стоило это понять немного раньше. Примерно на моменте убийства. Или, может, когда они притащились к наркоману, любящему переодеваться в женщину? Совершенно точно раньше. Бутхилл неожиданно сокращает дистанцию, его спина больше не мелькает темным пятном где-то впереди — он останавливается, ждет, пока Авантюрин подойдет ближе, и сбавляет шаг, чтобы идти нога в ногу. Весьма мило по отношению к тем, кто еще со вчерашнего вечера ног не чувствует. Авантюрин ловит себя на мысли, что, наверное, приятно никогда не чувствовать усталости. Но за этой мыслью приходит и другая — в таком случае, чувствует ли Бутхилл вообще хоть что-то? Физически, морально? Вопросов к нему появляется только больше. Ответов по-прежнему нет. Правила его игры нечестные — если Бутхилл с легкостью мог прочитать весомую часть его биографии в закрытых архивах, то Авантюрину остается надеяться лишь на обрывки газетных вырезок, и то не о самом Бутхилле, а о планете. Больше ничего нет. Не существует такого не-человека. — Обмен фактами, — оживает Бутхилл, нарушая их молчание. Он звучит неуверенно, и Авантюрин боится лишний раз дернуться, чтобы не сбить порыв. — Мне… давно интересно, откуда у тебя татуировка. Это на спор или?.. — Давно — это типа дня три? — усмехается Авантюрин. Челюсть сводит колючей судорогой. Не совсем то, что он стал бы рассказывать о себе в первую очередь. Может, лучше та история, где они с Сугилитом расшатали рынок акций? Хотя бы будет смешно. Тогда они чуть не подрались. — Не придирайся к словам! Я серьезно, не видел еще на Пир-Пойнте моды набивать себе порядковый номер. — Милая штучка, правда? Но это невеселая история. — Обожаю невеселые истории, — Бутхилл улыбается и приглашающе кивает на столик около витрины кафе. Гудящие от усталости ноги отзываются благодарностью, когда Авантюрин приземляется на стул. Бутхилл двигает свой ближе, садясь рядом в ожидании. Авантюрин не уверен, что хочет делиться этим. Он вообще ни в чем не уверен в этот момент, но… что он теряет? Немного морального облика, чуть-чуть нервов и горстку самоуважения. Неплохой обмен, если это действительно приблизит его к тайне «кто такой Бутхилл и почему у него такое тупое имя». Авантюрин начинает неопределенно, то ли в попытке для начала показаться крутым, то ли от неясности, как говорить о таком — не то чтобы раньше был опыт. — Мне ее поставили раскаленным клеймом. — Зве-ерь, — Бутхилл восхищается его словами совершенно искренне, смотрит со смесью уважения и гордости. Придется его разочаровать. Но он с разочарованием справляется и сам: — У меня батя так телят клеймил, когда наша корова… — Бутхилл осекается, когда вновь бросает взгляд на него, и Авантюрину на секунду кажется, будто у него краснеют уши от стыда за свои слова. — Оу… прости. Авантюрин сдерживает улыбку, сдерживает рвущееся «ну ты и долбоеб», и поворачивает голову чуть в сторону, убирая отросшие волосы с левой стороны шеи, чтобы обнажить всю татуировку. Там не просто цифры — перед ними красуется очень миленькое слово на всеобщем языке. «Раб». Его выжгли на следующий день после сделки. Воспоминания отдают фантомной болью ожога. — Все еще не вдупляю, — слегка смущенно признается Бутхилл спустя несколько секунд. — Типа… тебя Корпорация в рабство взяла? Это как-то… не по трудовому кодексу. — Ты долбоеб? — больше сдерживаться у Авантюрина не получается. Когда-нибудь он сможет привыкнуть к тому, как резко бутхилловская серьезность сменяется полнейшей тупостью. Специально или нет, все равно вызывает желание настучать ему по башке. Авантюрин вздыхает. Окей, ему придется углубляться в это сильнее, чем хотелось бы. — Это было до работы в КММ. Я пытался сбежать с Сигонии, когда… ну, знаешь, наш хороший знакомый постарался над тем, чтобы там было неприятно находиться дальше. Авантюрин отворачивается, чтобы не видеть в чужих глазах жалости. Авантюрин смеется и продолжает рассказывать об этом настолько непринужденно, насколько может. — Хуево сбежал, в общем. Меня поймали, когда я пытался заработать денег в казино. Наверное, не нужно садиться за стол к работорговцам, да? — он хмыкает. На этот раз улыбка натягивается куда хуже. Совсем неубедительно. — Тупой был, не подумал. Глаза у авгинов сильно отличаются, знаешь? Сулят удачу. Мне сказали, она дорого ценится. Пиздеж. Если бы высоко ценилась, меня продали бы подороже. — Серьезно? — Бутхилл несмело подает голос. Очень быстро это сменяется непониманием. — Ты возмущен только тем, что они продешевили? — Я много чем возмущен в этой жизни, — фыркает Авантюрин, — но цену могли бы и повыше заломить. Если не вдаваться в подробности, четыре года я жил у… хозяина на корабле. Выигрывал для него, иногда драил толчки, если отказывался играть. Самое приятное наказание из всех. Хоть и воняло. Там были и другие, но для иных целей, знаешь. Так что мне еще повезло, даже пиздили не так уж и часто. Весело было, короче. — Как ты сбежал? — Я его убил. — Ты так… спокойно рассказываешь об этом. — Голос Бутхилла мягкий, почти приторный, без полутонов и иронии, как обычно, и ему хочется врезать за это. Авантюрин не сахарный, ему не пять лет — он не расплачется от воспоминаний. — Перестань это делать. — Авантюрин рвано выдыхает, чувствуя раздражение. Да, суньте ему соску в рот и возьмите на ручки, он же именно этого и хочет. — Делать что? — Подбирать слова. Жалеть меня. Делать вид, будто тебе не похуй, что я там говорю. Я не вскрою себе вены, не переживай, — Авантюрин усмехается. — Я понимаю, что ты не просто так спросил. Ты можешь поискать, наверняка где-то остались новости о трагической смерти моего хозяина. Про меня там не напишут, но я могу сказать тебе название корабля. Дату смерти. — Он хмурится, скрещивая руки на груди. Бутхилл не узнает о том, что его руки дрожат не от утреннего холода. — Ты же это хотел знать, Бутхилл? Я не вру. Я не наебываю тебя, не пытаюсь подставить или что ты там еще себе придумал. Я просто… Авантюрин хочет сказать «ты мне интересен». Авантюрин хочет сказать «я не знаю, что заставило тебя стать таким, но я хочу узнать». Авантюрин говорит «забей» и жалеет, что сигарет у него больше не осталось. Сейчас бы очень пригодилось. Он жует внутреннюю сторону щеки. Контролируй мимику, дыши ровно. Спрячь руки под стол, не крути на пальцах кольца — тебе плевать. Он привык к предубеждениям относительно себя, привык к недоверчивости. Но не от того, кто сам по уши в дерьме. К кому доверие строится на честном слове. И если Авантюрин рискнул, то что, блять, мешает ему? Для робота у Бутхилла слишком живое лицо: секунду назад он выглядел так, словно сам успел в рабстве побывать и, конечно, понимает все его чувства. Сейчас картина более привычная — снова недовольная чем-то рожа. Авантюрин готовится к длинной тираде о мести, о том, что он предал всех вокруг, начав работать на Корпорацию, что Бутхилл там обычно говорит в подобных случаях? Но он ограничивается тремя словами. Рекорд. — Хуйню не неси. Авантюрин приподнимает бровь, ожидая развития мысли. Но то ли Бутхиллу тяжело даются эти слова, то ли он вновь пытается скрыть инсульт — слишком много эмоций на лице. И если Авантюрин опустит взгляд чуть ниже, он увидит, как металлические пальцы в раздражении мнут ткань пиджака, как сжимаются-разжимаются с тихим механическим стоном. Если опустит взгляд, поймет, что Бутхилл все-таки чуточку был прав, когда говорил, что они похожи. Но он не опускает. Он склоняет голову к плечу, продолжая вглядываться в лицо Бутхилла улыбкой непринужденной настолько, насколько позволяет зарождающееся внутри разочарование. Авантюрин ждет. Не знает, правда, чего именно. Чего угодно, наверное. Сделай, блять, хоть что-нибудь. Дай понять, что поставленное на кон доверие сыграло. Но Бутхилл ничего не говорит. Его безмолвие перебивают песни проснувшихся птиц. Он отводит взгляд, растрепавшаяся челка падает на лицо, будто кадр из хренового фильма. Бутхилл ничего не говорит, но действия дают понять, что Авантюрин поторопился с доверием. С тем, что подумал, будто они достаточно вместе пережили, чтобы узнать что-то большее, чем ненастоящие имена друг друга. Он подумал, будто Бутхилл не осудит. Хотя бы в рамках «обмена». Его движения резкие. Секунду назад Бутхилл сидел напротив. Секунду спустя вновь только спина маячит впереди по дороге, отдаляясь от Авантюрина. Не говорит ни «мне нужно подумать», ни «появились срочные дела, извини». Воображение само дорисует отвращение в его глазах через мгновение, оно самостоятельное. Он хмыкает, уголки губ приподнимаются в кривой улыбке, расширяющейся против воли — уже болят мышцы лица, но Авантюрин не обращает внимания. Он смеется в голос, истерично, надрывая уставшие связки. Горло жжет от холодного воздуха, но это совсем не возвращает ощущения реальности. Пытается сжать руки, вонзившись отросшими ногтями в ладони, но запутанный комок мыслей так и остается на месте, не давая и шанса остановить надвигающуюся истерику. Авантюрин знает — последние сутки были безумными, перевернувшими с ног на голову его привычную жизнь, которую он так скрупулезно пытался построить. Но в ее фундаменте треснутые кирпичики, разлетевшиеся от небольшого ветра. Авантюрин знает — это нормальная реакция на стресс, это все из-за него, просто нужно отдохнуть. Немного отдохнуть. Но чем дальше он пытается затолкать свои эмоции, тем сильнее они пробивают ему ребра, вырываясь наружу. Разве имеет он право испытывать это? Голова падает на стол, ресницы почему-то влажные, и Авантюрин убеждает себя, что это дождь. Всего лишь незаметно начавшийся дождь. Давай, тупой маленький мозг, работай. Крути эти блядские шестеренки. У него нет права расстраиваться. У него нет права чувствовать себя так, понимаешь ты или нет? Реальность ускользает все дальше, поймать ее за хвост никак не получается, и грудь рвет от мерзких чувств, которых быть там не должно. Нужно рационализировать. Этому должно быть объяснение, самое простое, вроде того, что он просто устал, мозг сходит с ума без сна, подкидывая ему то, чего на самом деле нет. Авантюрин зажмуривается. Пытается прислушаться к себе. Он ненавидит это делать. Ненавидит копаться внутри — там всегда сплошная помойка, огромная куча мусора, не имеющая отношения к действительности. Хлам, который забыли вынести, остался гнить там, где всем на него плевать. Но ему нужно понять. Авантюрин задерживает дыхание, будто погружается под воду, и пытается тянуть за ниточку чувств. Обида? Определенно. Но почему? На что, блять, ему обижаться? На то, что ему не доверяют? А разве он не заслужил этого? Спасенный по ошибке неудачник, не добившийся ничего в жизни своим трудом. Обманщик, предатель, убийца, неудачник, неудачник, неудачник. Если бы она и вправду была у него, удача, он бы не оказывался из раза в раз в дерьме по уши, захлебываясь тем, во что влип по своей же вине. Ему стоило играть осторожнее. Нужно было уйти. Нужно было и вовсе никогда не приходить туда снова. Но он подумал, будто сможет выиграть. Как всегда это делал. Но он повелся. В очередной раз повелся, положившись на то, чего у него не было от рождения. Удачливый человек хоронит всю свою семью? Убивает друзей по чужому приказу? Едва ли. Удачливый человек ведется на слова первого встречного, веря в мизерный шанс оправдать себя хоть в чьих-то глазах? Он ведь действительно предал свою семью. Все то, за что они умерли. Решил, что достоин лучшей жизни, глупый. Сам залез в новый ошейник. Просто этот оказался красивее, удобнее. Бутхилл был прав. Любое недоверие в его сторону оправдано, Бутхилл совсем не обязан был ничего говорить ему в ответ. Не обязан был говорить «ты правильно поступил». Даже если хотелось. Совсем немного. Не обязан ничего рассказывать, не обязан возиться с ним, прикрывая задницу. У Авантюрина нет права на эти чувства, ни малейшего. Это глупо, абсурдно, стыдно, жалко. Он с силой втягивает воздух через нос, тянет волосы на затылке и зажмуривается до белых кругов перед глазами, пока не начнет болеть от напряжения голова. Представляет, как запихивает все это дерьмо обратно, внутрь себя, где ему и место, без права на обжалование, и становится совсем немного легче. Он во всем разобрался, правда? Просто очередная неудача, такое с ним часто бывает. Ему нужно домой — отоспаться и прийти в себя, чтобы больше не позволять этому происходить. Давай, тупица. Сначала один глаз, потом второй. Яркий свет болезненно бьет по сетчатке, рукав смахивает соленую воду, будто бы ничего и не было. Нужно пройти еще немного, вперед по улице, дальше думать не придется. Ему станет стыдно за это завтра. Ему стыдно уже сейчас. Он выдавил из себя все слова, которые в нем были. Внутри останется кучка гниющего дерьма, но не будет ни злости, ни разочарования, ни обиды. Он ведь и не хотел, чтобы его жалели, правда? Любое осуждение оправдано. Авантюрин больше не будет думать об этом. Не будет думать о Бутхилле, потому что его помощь себя исчерпала. Он продолжит убеждать себя в этом, пока будет ехать в такси.