Гарри Поттер и Проклятый дом (старая версия)

Три дня в доме на улице Бейли в Гилдфорде прошли в бесконечной суете. Дурсли старались убедить себя, что переезд был удачным решением, и на первый взгляд все действительно складывалось благополучно. Вернон гордо повторял, что «сделка века» оправдала себя, Петунья спешила придать дому вид ухоженного гнезда, а Дадли привыкал к новым комнатам, требуя для себя все новые удобства. Солнце, безжалостно палящее в Суррее, пробивалось сквозь узкие окна и вытягивало по пыльным полам длинные тени. Петунья скребла щеткой углы с маниакальной сосредоточенностью — будто верила, что дом станет ее отражением, если довести его до идеального блеска. Каждое утро она мыла полы до скрипа, протирала окна до прозрачного блеска, сметала пыль с подоконников и мебели. Но стоило пройти нескольким часам, как все возвращалось на круги своя. На полу снова появлялись серые полосы, будто кто-то прошелся грязными ботинками, окна покрывались мутной дымкой, а пыль на комоде ложилась ровным слоем, словно и не было уборки. Особенно бесила её паутина: Петунья смахивала ее щеткой в углах, вытягивала липкие нити руками, но стоило отвернуться — и тонкие серебристые сети снова тянулись между стенами и шкафами, как насмешка над ее стараниями. Казалось, дом дышит этой пылью, выдыхает ее из щелей, и все усилия превращаются в бесполезный ритуал, от которого комната на мгновение оживает, а потом снова увядает. Лицо Петуньи блестело потом, а губы сжимались все туже, пока движения не становились резкими, почти нервными. Вернон в эти дни приходил домой раньше обычного и подолгу задерживаясь в новом кабинете — не из-за работы, а ради удовольствия. Он усаживался за широкий стол и с видом завоевателя рассматривал груды бумаг и картонные коробки, будто те сами по себе свидетельствовали о его успехе. Вечером он с аппетитом ужинал и без устали повторял, что теперь-то их семья наконец «стоит на твердой земле». А в это время Гарри, нагруженный поручениями, скользил между ними почти незаметной тенью — выносил мусор, мыл посуду, таскал коробки. Его голос не звучал за столом, а присутствие растворялось в повседневной суете. Только он один чувствовал, что в доме есть что-то чужое, странное: дрожь в полу, скрип в тишине, еле уловимые шорохи за стенами. Но Дурсли этого будто не слышали и не видели. — Не стой столбом, мальчишка! — рявкнула Петунья, заметив его у подвала. Голос ее был резким, как удар хлыста. — Протри зеркало в гостиной, оно опять запотело. И чтобы блестело — до скрипа! Гарри молча кивнул и пошел в гостиную. Зеркало висело на боковой стене, в тяжелой, темной раме, покрытой пятнами и трещинами, будто дерево было изъедено насекомыми. Оно было слишком большим для комнаты, и от этого казалось, будто оно давит на стены, забирая весь свет. Петунья ворчала, что это «уродство» нужно выкинуть, но зеркало оказалось таким громоздким и неподъемным, что они оставили его, решив, что проще закрыть на это глаза. Стекло было мутным, будто покрытое тонким инеем, хотя в доме стояла духота, а на улице плавился асфальт. Гарри провел тряпкой по поверхности — и вдруг дыхание перехватило. В отражении на него смотрел не он. Там, в глубине стекла, расплылся силуэт — высокий, худой, будто вытянувшийся в неестественную длину. Лицо — мертвенно-бледное, с резкими провалами вместо щек. И глаза — два красных огня, тусклых, но прожигающих взглядом насквозь. Губы дрогнули, и в этой беззвучной гримасе угадывался крик, растянутый, бесконечный. Гарри замер. На миг показалось, что стекло дрогнуло, как вода, и чужое лицо вот-вот прорвется наружу. Но видение исчезло так же внезапно, как и появилось. В зеркале снова отражался только он — худой мальчишка с тряпкой в руках и лихорадочным блеском в глазах. Он резко отдернул руку, быстро протер остаток пыли и отвернулся. В груди разливалась неприятная тяжесть, но Гарри, как всегда, решил, что это просто усталость и жара.

***

Вечером кухня наполнилась запахом жареного мяса и картофеля. Петунья колдовала над плитой, а Гарри, под ее пристальным взглядом, резал овощи. И вдруг лампа над столом мигнула раз, другой — и с треском погасла. Комнату накрыла полутьма, густая и вязкая, будто стены придвинулись ближе. Петунья вздрогнула, ложка выпала из ее рук и громко звякнула о пол. — Что это?.. — прошептала она, испуганно озираясь. — Опять эта проклятая проводка… Гарри, все еще держа нож, тихо произнес: — Это не я. — Конечно не ты, — резко отозвалась она, но голос ее дрогнул, потерял привычную твердость. — Вернон разберется… — добавила она торопливо, словно сама себя уговаривала. В гостиной тут же раздался возмущенный вой Дадли: — Ма-а-ам! У меня же мультфильм! Я хотел посмотреть конец! — Его голос дрожал от раздражения, и звук топота сообщил, что он уже вывалился в коридор. — Это все из-за этого дурацкого дома! Хочу обратно! — Не ной, — огрызнулся Вернон, копаясь в щитке и грохоча крышкой. — Старый дом, бывает. Сейчас все поправлю! — прогремел он, хотя в тоне больше звучало раздражение, чем уверенность. — Надо будет мастера вызвать… Но свет так и не появился. Петунья зажгла свечу. Пламя дрогнуло и вытянулось, отбрасывая на стены длинные кривые тени. Они шевелились, словно жили собственной жизнью. Гарри смотрел на них и не мог отделаться от ощущения, что в углу кухни кто-то стоит, спрятавшись в темноте. — Сядь, — сказала Петунья резче, чем хотела, и сама тут же опустилась на стул. Она держала ложку, будто оружие. Вернон вернулся, громко откашлявшись, чтобы скрыть неловкость: — Пустяки. До завтра потерпим. Но за столом никто не заговорил. Только тикали часы да потрескивал фитиль свечи.

***

На следующий день вызвали электрика — худого мужчину с усталыми глазами и ящиком инструментов. Он проверил розетки, ковырялся в проводах, щелкал выключателями, и все время бормотал что-то себе под нос. — Проводка у вас в порядке, — наконец сказал он, вытирая руки о штаны. — Дом как дом. Старые постройки иногда шалят сами по себе — полы трещат, ветер гуляет. Ничего страшного. Вернон сердито пробурчал что-то о потраченных зря деньгах и проводил электрика до двери. Но с того дня он начал ходить по дому осторожнее, словно боялся, что паркет вдруг хрустнет слишком громко. Петунья, пытавшаяся держать лицо, тоже ловила себя на странном ощущении: все вроде чисто и опрятно, а воздух будто стал спертым и пыльным. А потом пришли кошмары. Вернону снилось, что он сидит в своем офисе и узнает о банкротстве. Бумаги в его руках превращались в пепел, а сотрудники медленно поворачивались к нему… и у всех не было лиц. Лишь гладкая кожа, где должны быть глаза и рты. В тишине он слышал лишь собственное сердце. Петунье снилось, что она на приеме у соседей, в своем лучшем платье. Она рассказывала о семейных успехах, но люди вокруг смеялись ей в лицо — хохот разрастался, заглушая ее слова. Когда она оглянулась, то увидела, что лица соседей и друзей вытянулись, словно были сделаны из резины, рты открывались слишком широко, и смех становился похожим на вой. Даже Дадли, которому старались внушить, что все в порядке, просыпался среди ночи в слезах. Он говорил, что видел сон, будто сидит один перед выключенным телевизором, и из черного экрана на него смотрят красные глаза, но он не может пошевелиться. Все это выглядело как обычные кошмары, но в каждом из них ощущалось что-то чужое, липкое, притаившееся на границе восприятия.

***

Подвал всегда вызывал у Петуньи отвращение. Она старалась туда не спускаться и даже не смотреть в сторону двери, которая находилась прямо напротив кухни. Стоило открыть ее, как из щели тянуло сыростью и чем-то прогнившим. Казалось, подвал дышит сам по себе, выдыхая холодные, липкие волны воздуха. Поэтому туда отправили Гарри. — Подмети и не задерживайся, — бросила Петунья и захлопнула дверь за его спиной так резко, что звук прокатился эхом по стенам. Лестница вниз была узкой, скрипучей, покрытой слоями старой пыли. На каждом шаге Гарри казалось, что доски вот-вот треснут. Внизу его встретил густой, тяжелый запах: смесь плесени, гнилых тряпок и сырой земли. К этому примешивался металлический привкус ржавчины — словно воздух пропитался кровью, оставшейся на стенах. Он включил фонарик. Луч выхватил из темноты кирпичные стены, почерневшие от влаги, и трубы, покрытые зелеными потеками. Где-то капала вода — размеренно, упрямо, будто отбивая такт. Гарри начал подметать. Щетка скребла по каменному полу, сдирая комья пыли и паутины. Пыль поднялась в воздух и закружилась в свете фонарика, словно маленькие мертвые мушки или крошечные призраки, которых потревожили в их укрытии. Чем глубже он проходил, тем сильнее вонь вонзалась в ноздри, заставляя его морщиться. Казалось, будто подвал сам пытается проникнуть внутрь него — осесть на коже, залезть в легкие, впитаться в волосы. Он уже собирался уходить, когда луч фонаря скользнул по темному углу под лестницей. Там, среди пыли и паутины, он заметил что-то, укрытое грязным лоскутом ткани. Сначала Гарри подумал, что это просто мусор, но ткань скрывала небольшую шкатулку. Деревянная, с трещинами по краям, она выглядела так, будто пролежала здесь десятки лет, впитав в себя сырость и запах плесени. Сердце кольнуло. Он осторожно потянул шкатулку из-под лестницы и сдернул ткань. Петли жалобно скрипнули, когда крышка поддалась. Внутри, поверх ветхих свитков, лежал дневник, перетянутый тонкой веревкой, словно хозяин опасался, что страницы могут разлететься. Бумага пожелтела, края страниц потемнели, а чернила во многих местах растеклись, но все еще можно было разобрать написанное. На обложке было написано: «Дневник К. Р. Кэрроу». Гарри развернул его и стал листать. Первые записи показались неожиданно обыденными: упоминания о покупке продуктов на рынке, жалобы на протекающую крышу, заметки о том, что соседи слишком любопытны. Но затем тон поменялся: речь шла о соли Мертвого моря, о ножах из чистого серебра, которые нужно держать «в речной воде, чтобы не потеряли силу», о свечах из пчелиного воска, «чей огонь горит чище». Гарри нахмурился. Чем дальше он читал, тем сильнее смешивались бытовые мелочи и странные, тревожные детали. Он уже перевернул страницу и заметил начало фразы о «подходящем субъекте», когда сверху резанул голос Петуньи: — Гарри! Живо наверх! Он вздрогнул, торопливо закрыл дневник. На мгновение замер — оставить или вернуть? Но мысль о том, что тетя может найти его здесь, заставила его действовать. Гарри спрятал дневник под рубашку, прижал к груди так, чтобы он не выпал, и погасил фонарь. Поднимаясь по лестнице, он чувствовал, как шершавый переплет давит в ребро. Казалось, дневник тихо вибрирует у него под рубашкой, хотя в руках он оставался совершенно неподвижным.

***

Ночью, забравшись на чердак, Гарри снова достал находку. Фонарь дрожал в его руках, свет выхватывал из темноты страницы, пожелтевшие и хрупкие. Почерк Кэрроу был резким, неровным, будто написанным в спешке или в лихорадке. “Нашел мальчика. Зовут Оливер, сирота из приюта на окраине. Слишком тихий, послушный. Идеальный сосуд. Забрать оказалось проще простого. Достаточно было надеть улыбку, показать мешочек с монетами и заговорить о благотворительности. Настоятельница только всплакнула и перекрестилась — облегченно, что избавилась от лишнего рта. Никто не спросил, зачем мне ребенок. Никто не захотел знать. Теперь он здесь, в доме. Я держу его на чердаке. Кормлю ровно настолько, чтобы он не ослаб.” Гарри сглотнул, сердце ухнуло куда-то вниз. Он перевернул страницу. "Поить зельями приходится через силу. Плачет, просится обратно в приют. Но я подливаю ему успокоительные в еду или просто затыкаю тряпкой рот. С каждым днем он становится прозрачнее, тише. Под глазами тени. Я готовлю его. Скоро." Слова расплывались, и Гарри вдруг понял, что дышит слишком быстро. Казалось, легким внутри стало тесно. И именно в этот миг рядом, прямо возле уха, прошелестело: — …Гарри… Фонарик вздрогнул в его руках, луч качнулся по стенам, выхватывая из мрака то пыльное зеркало, то ободранные доски. Сердце колотилось так, что казалось, его услышит весь дом. Он захлопнул дневник, прижал его к груди, но тьма будто прижалась к нему ещё ближе. Чердак дышал. Фонарик мигнул. Луч потух — и снова вспыхнул. В это короткое мгновение Гарри вновь увидел в зеркале не себя. Фигура. Высокая, вытянутая, вся сросшаяся с тенью. Длинные руки касались пола, а на месте лица зияла черная пустота. Только глаза горели — красные, как два живых угля. Когда свет вернулся, отражался снова он сам — худой мальчишка с растрепанными волосами. Но холод от взгляда вонзился в кожу и остался там, как ожог. Тишина. А потом звук. Сначала тихий, будто когтями скребут по дереву. Затем громче. Царапанье, скрип, словно кто-то медленно тянул ногти по лестничным ступеням. И, наконец, шаги. Четкие, тяжелые. Снизу, из подвала. Медленно, размеренно. Шаг. Ещё шаг. Будто кто-то поднимался наверх. К нему. Гарри вжал дневник в грудь, дыхание сбилось, тело одеревенело. Шрам на лбу вспыхнул пульсирующей болью. И вдруг шаги остановились. Ровно на середине лестницы. Тишина упала, густая, как вата, давящая на уши. Ни скрипа, ни дыхания. Только сердце Гарри гулко билось, словно выстукивало его страх на весь дом. Он сидел неподвижно, не в силах ни вдохнуть глубже, ни пошевелиться. Казалось, если он хоть шевельнется, то тот, кто стоит внизу, услышит его — и продолжит подниматься. Но ничего не произошло. Лестница осталась пустой. И именно это было страшнее всего.