Частное правосудие

Картонная панелька со старым дощатым полом, с чёрной пылью у плинтусов, выцветшей краской на стенах, греющейся у батареи кошкой, сломанным мусоропроводом и мерцающей от перенапряжения лампочкой.       Дети сильных совсем такие, как обычные гражданские. Мы их зря клевещем. Ага.       Колобок не затыкалась всю дорогу: трещала о поездке в Минеральные Воды, врачах, достопримечательностях, горах, новеньких подружках, о родственниках из Ростова, к которым заглянула по пути домой, о себе любимой, обо всём том, что так рьяно и тупо любят одинокие пожилые люди. Часто перебранивалась с нахмуренным, замкнувшимся сыном.       Добродушная Колобок предложила остаться на ночь — или утро, как уж посудить — Арсений, задумавшись лишь для приличия, согласился: в гостях и напоят, и накормят, не то, что дома.       Стукнуло пять часов, когда наконец Колобок выдала свеженький комплект постельного белья и укатилась в свою комнату, оставив Арсения наедине с Антоном.       — Зачем? — недовольно прошипел Антон, стоило двери закрыться.       — За надом, — Арсений улёгся на диванчике, запрокинул руки за голову и прикрыл веки.       Обстоятельства порно-сюжета, никак иначе.       — У тебя дома нет? Жены в конце концов? Что за цирк устраиваешь?       — Цирк в главном отделении полиции, у меня так — шоу уродцев.       В лицо капризно прилетела подушка. Арсений поражённо открыл глаза и чуть приподнялся. Антон уже в домашней одежде сидел на кровати, облокотившись локтями о бёдра. В темноте эта кривая, безликая, тонкая в изяществе фигура выглядела возбуждающе и устрашающе. Точно реальное, уже пугающе смышлёное Мы исхитрилось и вырвалось со дна неприемлемых фантазий, фаршированных грубой пошлятиной и жуткими извращениями.       — Считаешь меня уродом?       — Я всех считаю уродами, — положил подушку под голову и заново принял позу для сна.       — Уроды… Тогда зачем работаешь в эпицентре их защиты?       — Этот вопрос уже был.       Антон будто нетерпеливо хмыкнул.       Дёрнулся кадык — Арсений вообразил, как губы расплываются по лицу, насколько пронзительный исподлобья взгляд у Антона.       Шуршание, хлопок ящика прикроватной тумбы, приближающиеся шаги. Антон завис где-то у головы Арсения.       Вот же неспокойная душа.       — Благородство, честность и храбрость — постулаты, на которых зиждется порядок. Без них невозможно государство. Долг государства — давать безопасность, мой долг — сохранять её хотя бы для себя, если не для других, — всё так и не открывая глаз, — кстати, про чувства к России я не шутил. Как можно терпеть всё в ней творящееся мракобесие без огромной, безграничной любви? Теперь, когда я удовлетворил твоё любопытство, иди спать.       Антон шумно дышал с некоторое количество времени, отошёл, снова громыхнул ящиком.       — Как можно любить ту, кто кишит маньяками, насильниками, наркоманами, блядями, ворами, взяточниками, бандитами и прочими мразями?       — Это как любить человека, то есть принимать его со всеми недостатками. Менять? Да ничего не выйдет, пока человек сам не захочет. То же и с Родиной. Я жду, когда Она очнётся, и сдерживаю последствия аморальщины.       — Жену так же любите? — со злостью.       — Спокойной ночи, Антон.       — Родителей?       — Спокойной ночи. Антон.       — Нет. Ответь. Толкай дальше философию, давай. Кого стесняться? Ну же. Что молчишь? Нечего сказать, потому что они идеальны? Конечно! Как иначе? У такого замечательного следователя, блюстителя порядка, наверняка поддерживающая, понимающая семья.       Арсений сцепил зубы, старался дышать тихо — всерьёз думал, что Антон поверит в то, что он уснул? Или же попросту с закрытыми глазами легче держать маску равнодушия.       Потому что нихера не правда, что ты говоришь. Потому что долг сына я проебал, долг мужа просрал, долг человека перед Богом потерял. Стараюсь теперь не извалять в грязи долг гражданина, но что-то хуёво идёт.       Голос Антона сорвался на истерический, задыхающийся в бесслёзных рыданиях шёпот:       — Облюбили, обласкали, обожали Арсюшу. А я? Чем я хуже? Что матери по боку, чем я занимаюсь, кто я такой — лишь бы лучшим был. Что пахану — лишь бы имя не замарал, лишь бы наследником достойным вырос и не похерил компанию его. Разбежался. Вместо престижной экономики загнивающая филология. Вместо загнивающей филологии ублюдская команда по баскету. Вместо ублюдской команды по баскету никчёмное лаборантство. Вместо никчёмного лаборантства тупые курсы по актёрскому.       Сука.       — Иди сюда, — без эмоций.       Антон не отозвался, не пошевелился, словно исчез.       — Иди сюда.       Снова тишина, пробирающая до мурашек.       — Что ж ты упёртый такой, — со вздохом.       Лёг рядом с Антоном.       Едва касались друг друга.       Мы мигало от перенапряжения. Коротило и сокращалось всеми мышцами — становилось жарко, душно, невозможно. Выступал пот. Пить, окунуться в ледяное, раздеться, умыться охапкой снега — хотелось всего.       Арсений приоткрыл окно и вернулся на увядающий в воспалённом унынии диван.

***

Субботний день прошёл в диковинных общениях сначала с Колобком, затем с порядком людей из гетто, в котором проживал Владимир Соболев.       Опрос озлобленных, обиженных на целый мир и любого в нём соседей показал блистательную положительную характеристику профессора: замкнутый, но весьма и весьма интеллигентный, что редко в наше время, начитанный пожилой мужчина, супруга которого активно принимала участие в благоустройстве придомовой территории и уборке лестничной клетки. Кроме того, драгоценная супруга преподавала в музыкальной школе сольфеджио и теорию музыки, имела также незапятнанную репутацию чудесной домохозяйки и неравнодушного человека. Дочь их, Вилена, холодная стерва, Владимировна после окончания с отличием обеих школ — общеобразовательной и музыкальной — уехала из страны на несколько лет и вот, наконец, вернулась, возвратив семейное счастье в пустеющий очаг.       Зашуганная учёбой девочка попробовала самостоятельную жизнь — не вкатило. Вернулась, рассчитав, что тотальный контроль спадёт, раз ей целых двадцать, но хер там. Папаня приставил слежку в виде женишка Наумова. Нервы сдали — пришла в отделение. Повод — скандальный, но спорный. Как многое выдумала Вилена, холодная стерва, Владимировна, скольких людей втянула в свой роковой план?       — Мужик, подсобить чем? — справился парень со чудаковатой загорелой кожей и крупными чертами лица, какие обыкновенно присущи южанам.       — Закурить бы. И не в курсе, где тут Соболев Владимир живёт?       Парень протянул сигарету с зажигалкой, шмыгнул горбатым носом, накинул капюшон парки и тоже закурил:       — Соболев, собственно, вон в том доме живёт, через площадку. Восьмой этаж. Номер квартиры не помню. Вы тож защищаетесь?       — Куда мне с моим охуительным таблом в науку? Жена, он, пыжится, носится, а я помогаю… И что, частенько теряются тут несчастные учёные?       — Ещё как. Молодые, главное, гугл-картами же умеют пользоваться, ан-нет, тут обычно и ловят осла.       — Прошу прощения, какого осла?       — Ну, тупят, то бишь.       — Да, блин, тупые бабищи.       — Кстати, нет, наоборот. Одни парни тупят. И мужчина.       — Так, ты на меня не гони. По щам быстро схватишь.       — Да ладно Вам.       К парню подбежала девочка со стороны школы. С милым розовым портфельчиком, огромным помпоном на шапке, толстенькой куртке и шумных синтепконовых штанах.       Парень спохватился, бросил окурок мимо мусорки, взял у девочки мешок со сменкой и был таков.       Такая местность, что он может быть и старшим братом, и отцом девчушки.       С оным заключением Арсений уселся в автомобиль, завёл старушку, потянулся к печке, жмурясь от прогрессирующей усталости и стойкого мороза.       Домой бы. В душ бы. В кровать бы. В бездну бы. Срастись бы с ней в одно целое, неделимое нечто из наплевательского, канонического безразличия и незыблемого покоя.       Растечься бы благоговейно по её ватной перине из недосягаемой, по-юношески романтической неги. Расплавиться бы об огненное, намертво забытое, закинутое в чащу ощущение умиротворения.       И чтоб Антон рядом. Близко. С ним. На нём. В нём. Головой, мозгами, мыслями, дыханием, захлёбыванием.       Чтоб слышать каждый шорох его, наблюдать всякое движение мимики, записывать любую эмоцию на коре мозга.       — Товарищ следователь, у нас труп. Свеженький, почти что тёпленький. Дуйте-ка на место преступления, — с дребезгом разрушила витраж эфемерных фантазий Галина.       — Воскресенье, Галь. Я не спамши.       — А мне какое дело, товарищ следователь? Когда приказано — не ебёт на жизнь пропажнего.       Иными словами, это твой долг.       — Галина.       — Начальник рвёт и орёт, товарищ следователь! Мчи туда — адрес выслала, на въезде корочкой сверкни, иначе не пропустят — я одной ногой уже там.       — А второй дома с Матвиенко?       — Товарищ следователь! — с упрёком, — и не стыдно Вам?       — Стыд — удел слабых, Галь, — заворачивая на дорогу по знакомому адресу, — уже в пути. Макарыч мне за переработку должен.       — Вот сам ему об этом и скажи.

***

Синюшные телеса мужчины средних лет валялись бесхозно в подвале новостроечного комплекса, точно манекен: белый, со стёртым выражением лица, что уже и не имеет значения — всем всё равно на то, что думает, чувствует, проживает труп — холодные члены деревянно раскинулись по грязной шершавой поверхности.       Носились туда-сюда люди. В какой-то придурковатой панике.       — Поздравляю, господа почтенные представители недоценнейших российских судеб, у нас нарисовался маньяк. Второй подобный случай за неделю и третий за месяц, — закурил Макар Борисович, — о, Попов, наконец-то. Глянь, какая прелесть! От одного избавились, второй очнулся, лять. Ни дня спокойствия. Галине поручу. Пущай на повышение идёт. Лицо испещрённых десятками ножевых телес из-под мыльной толщи Червя искривлялось и обретало горячо сладострастные черты: тонкие, застывшие в умильно-тоскливом блаженстве, островатые, как у человека с благородным происхождением, с вечно запёкшимся, едва ли приметным презрением.       Арсений вдруг вспомнил. Так отчаянно ясно и до рези светло, что глаза задрожали судорогой.       Он забыл тогда спросить о том, в какой одежде был Антон во время встреч с Соболевым. Не взял её на экспертизу.       Каков из тебя служитель правопорядка, если похоть стоит выше системы?