Частное правосудие

Вернулся домой под вечер. Проворные дворники под ало-синий вой патрульных машин даже дороги успели расчистить, посыпать её хворостинками метел и растопить в бочке у мусорки костёр со сжиганием мусора.       Анечка, милое, юное создание, испорченное алчной похотью и солёной припухлостью на щечках, в плечах, животе и бёдрах, забитая наискучнейшими, наиактуальнейшими знаниями замученной кандидатской «Проблема мифа в прозе А.П. Чехова», чихнула недовольно и пренебрежительно упёрла руки в боки.       — Как там твой Матвиенко? — с упрёком на последнем слове.       — У нас два трупа. Поэтому он заёбанный. И я. Чайку плесни, будь добра, — раздеваясь и смотрясь в рябое, рыхлое отражение.       — От тебя несёт куревом.       — А у тебя ногти сгрызены. И живот раздался. Заканчивала бы с ночными дожорами.       Аня задохнулась.       — Да, дорогая моя, я сказал тебе возмутительную околесицу. И ты заворчивай с такими, иначе будешь получать в ответ, — прошёл в ванную комнату, разделся, дабы принять душ.       — Я тебе зверушка или жена?       — Не поверишь, я задаюсь таким же вопросом с первой встречи, но насчёт себя.       — Ты меня не любишь?       — Я говорил тебе когда-либо или утверждал противоположное? Нет, дорогая моя. Вижу немой вопрос в глазах, мол, за кой такой хер я женился, а? Вот, в свободное от работы и онанизма время занимаюсь активным перевоспитанием убогих личностей и всяких ей подобных мартышек. Что так вылупилась? С моей же подачки ты осталась в маге, аспирантуре и дошла до, прогресс её дери, кандидатской.       — Ты ужасный обманщик. Терпеть тебя невыносимо.       — Нет, я не напиздел тебе. Всего лишь смоделировал альтернативную версию реальности ради общего блага. Ведь тебя всё устраивает, не так ли?       Аня хлопнула дверью и ушла в спальню.       Арсений, с докучающей оплеухой немой усталости и экстремума изнеможения, вытерся насухо, облачился чванно в нижнее бельё и закурил в форточку на кухне, наплевав на то, что мог бы заболеть.       Дёрнулось в оцепеневшей тревоге сообщение от Антона.

***

Первое убийство мужчины — чуть тучного, с поседевшей эспаньолкой, зализанными на бок, по моде Холливуда восьмидесятых, волосами, с жёлтыми, кое-где покрошившимися и золотыми зубами, с желеобразными членами — приключилось с сорок дней тому назад: с дюжину ножевых ранений, причём, судя по рваным концам кожных тканей, нанесены они были в приступе невменяемой жестокости. Есть глубокие колотые, щелевидные раны. Половые органы изуродованы. Ценные вещи не тронуты.       Второе убийство, на этот раз женщины — тоже близившейся к закату зрелой жизни, с сальными короткими волосёнками (клоки вырваны, кровь запеклась на затылке, темечке и у левого виска), крючковатым разбитым носом, полубеззубым ртом (зубы жертва потеряла задолго до убийства), тремя мешками-подбородками, жирной кожей с крупными порами и телосложением расплывшегося неровной кляксой колобка — сотворилось с двадцать дней тому назад.       Уважаемый Макар Борисович напутал даты при объяснении. Надо бы стенографисткам занести шоколадку.       Итак, несчастной женщине также были нанесены многочисленные, уже десятка два, ножевые ранения, колотые, щелевые ранения. Смерть, в отличие от первой жертвы, наступила в результате острой кровопотери, а не асфиксии, последовавшей за перерезанием горла. Половые органы изуродованы. Ценные вещи не тронуты.       Третье совершено, по предварительному вскрытию, в шестом часу этой субботы. Труп угрюмого гражданина обнаружил дворник, спустившийся в подвал за инструментами. Помимо разбухших от влажности, глубоких, до кости, порезов, тех же колотых, щелевидных ран, у жертвы изуродованы половые органы. Ценные вещи не тронуты.       Психологи-криминалисты соединили в пляшущую, пока ещё зыбкую цепочку, обозначили ряд общих черт и всевероятных мотиваций. К концу понедельника Галина зашла, жуя козинак, с портретом подозреваемой гнилой личности.       Жестокость и садизм. Состояние аффекта. В детстве подвергался насилию, вероятно, сексуальному. Неконтролируемое желание унизить и оскорбить. Желание стать властителем.       Жертвы между собой связаны лишь запутанной символикой, ибо при жизни — Арсений, Галина и оперативники потратили целых полторы недели без выходных, дабы опросить родственников, любовников, соседей, друзей и свидетелей — ни коим случаем не пересекались лично. Только последние двое жили в одном районе.       Внешний вид жертв при жизни нельзя было назвать красивым — убийца специально искал «недостойных», вызывавших отвращение.       Убийца — мужчина зрелого возраста (раны последних двух жертв совсем не хаотичные, без очевидных признаков юношеской паники, однако с каждым разом более аккуратные и точные, что говорит также и о достаточной профессиональности преступника; кроме того, мотивом, скорее всего, выступают гнев, месть, протест против авторитетов (похоже на родителей: жертвы — разнополые), так как среди отдельных ран можно выделить некоторые глубокие и нанесённые особо жестоким образом). Телосложение у него выносливое, не обязательно атлетически сложенное, учитывая тела жертв. Волосы наверняка зализаны, не густы. Лицо — суровое, прячущее внутреннюю злобу, с лёгкой небритостью или тоненькой бородкой. Между бровями напряжённая складка. Кожа серая, со следами усталости и/или стресса. Одежда неприметная. Ведёт преимущественно ночной, социопатический, социофобный или асоциальный образ жизни. Среди особых примет значатся шрамы на руках или пальцах в качестве знака работы с ножом, возможны нервные тики, губы всегда крепко сжаты.       На такого смотреть должно быть страшно, ибо, в то время как глаза скрывают злость, само лицо бездушно, не отображает совершенно ничего.

***

Антон написал где-то в двенадцатом часу ночи первого декабря — Арсений отбывал мыльное дежурство и сообщение с пикантной просьбой встретиться заметил около девяти утра, когда сдавал оружие. Опосля скрутившегося в пружину волнения задержался с Позовым — охранником — и ребятами из ночного патруля за незначительными репликами насчёт приближающегося, как целый роскошный похоронный марш, Нового Года и уж только после того оказался свободным, словно выпущенный на вольные луга заповедника новорождённый зверёк.       Отсыпался до наступления вечера и, лишь отужинав ссохшейся и подгоревшей — когда уже Аня научится её варить? — гречневой кашей со шматами кое-как рубленого сливочного сыра, очнулся от машинного существования и восполнения потребностей, к слову, во время которых даже Червь загнулся и заткнулся, и включил мобильный телефон.       Антон был в сети.       Экий ночной житель. Нет бы соснуть, сладко пуская слюни на подушку? Молодой. Романтичный. Такой совершенно одинокий в зимнюю ночную пору.       — Зачем звонишь? — отчуждённо, полностью безэмоционально, точно позабыл кривое-косое Мы.       — Ты хотел встретиться.       — Перехотел, — с сигаретой во рту.       — Врать, Антон, нехорошо.       Дыхание. Глубокое, подрагивающее, будто пустой, покрывшейся корочкой кокон Червя, подобно порывам хлёсткого ветра, что шатает шёлковую оболочку.       Чиркает зажигалка.       — А я разве хороший? Арсень, существует вообще кто-то «хороший»? За исключением твоей Аннушки, конечно. Она же не разливала масла, а?       А вот и разливала. А вот и была подозреваемой по делу внезапной гибели бывшего мужа. Но убийцей обернулась недо-жена. Молодая нимфоманочка, на которую променяли Анюту. Его глупенькая, прелестная куртизаночка с ненавистью к миру.       — Адрес назови и поговорим при встрече.       — О, так, разливала? Надо же. Пальцем в небо… Адрес кину. Платишь ты.       — Давай, студент.       Аннушка, опухшая сегодня сильнее и жирнее, оттого походившая на недовольного младенца, бухтела хуже наседки-курицы, пока Арсений брился, кромсал ногти и заусенцы и одевался — даже подобрал приличные одинаковые носки.       — Дорогая моя, попроще относись-ка.       — Как?! — всплеснула руки разъярённая кура, — ты же едешь на блядки, а я должна сидеть варить борщи и сворачиваться от рвоты, мигрени и кандидатской?       — Ты знала, за кого выходила замуж. Я обещал тебе, дорогая, ровным счётом быть рядом до гробовой доски. Если она у тебя приключится, то я долг свой исполню.       Аннушка поджала губы и захлопнула дверь за Арсением — будто замкнулась вселенная в бесполезно рябую имитацию счастливого семейного очага.       Ночь с пятницы на субботу гудела двигателем беспринципной жизни: кто-то воровал ящики со склада, кто-то устраивал закрытую вечеринку во дворе панельных домишек, кто-то валялся вусмерть пьяным у коктейль-бара, — всё это Арсений подмечал мельком, пока ехал до указанной точки на карте.       Антон выбрал отбитый от цивилизации, полупромышленный ещё с девяностых годов район с восхитительно мертвецким флёром бесконтрольных грабежей и вульгарно изобретательных ругательств — впору писать научно-исследовательскую работу.       Среди прочего незамысловатого безобразия из разнузданных красавиц, которые до умопомрачения своей безвкусицей напоминали юную, не обременённую знаниями и думами как таковыми Анечку, затерялся неловко паршивый отелец с античудным названием «Палас-полис».       Никакой он не «полис» и уже тем более не «палас». Больше сарай в нынешнем значении, а не в смысле «дворца». Эх, студент, что ж ты так ширяешься по помойкам от мамки с папкой? За человека себя не держишь, да и меня тоже.       Номер — можно с ума сойти, каких красоты, величины и убранств полный — Арсений оплатил аккурат к приезду Антона.       Волосы убраны назад, о концах вьются мальчишески капризно, дутая куртка запорошена полурастаявшими предвестницами суровой пурги, запятнанные слякотью джинсы, измазанные грязным снегом зимние кроссовки.       Или не зимние. Не помню, в каких он ходил осенью.       Сгорбленная, осторожная, скованная походка.       У Мы раздувается по-жабьи зоб — столько воздуха набирает в лёгкие Арсений, когда Антон подходит ближе, проходит мимо, мастерски шаржно изображая незнакомца.       Кажется, Мы вновь пугает уже местных: администратор залезает под стойку, якобы обронив канцелярский клей, охранник с поддельным интересом утыкается в кроссворд, единственный живой постоялец скорее выходит на улицу.       Арсений нагоняет Антона на лестнице.       Мы — безмозглое, солнечное и ужасное совокупление костей и мяса — пляшет по ступеням, спотыкаясь, озираясь бешеным кротом, которому даровали зрение.       Сука, схватить тебя. Схватить покрепче.       — Тридцать третий.       Антон молчит, как-то часто шмыгает носом, руки из карманов куртки не вынимает, что-то теребит в них — наверняка пачку сигарет и зажигалку.       Распахивается дверь, с роковым щелчком запирается.       Опущу-ка я пресловутые описания дрянного номера. Не воняет канализацией, следов от грызунов и букашек нет — на том довольно.       Свет включать не стали — незачем.       Антон обмирает в коридоре, затем копошится позади Арсения, пока тот снимает шерстяной шарф в крупную полоску, шинель, зимние ботинки.       В шуме за коридором и в соседнем номере раздаётся лязганье, точно о цепь на двери — уж таких декабристских времён номер — ударяет что-то металлическое.       Арсений завалился на кровать, заложил руки за голову — деревянное основание заскрипело.       Фигура Антона стремительно вышла из тьмы коридора.       — Дендрофекальный принцип конструирования как основа советского производства.       Тень остановилась, не дойдя пары шагов.       — Что? — хрипло, рвано.       — Из говна и палок. Зато на совесть. До кончи… Скончания человечества простоит и трещину не даст. Зато на ней ого-го кто кому даст. Что мнёшься, студент? Падай рядом. Я затрахался на работе, ты затрахался на работе. Полежим.       — Ты специально подбираешь такие слова?       — Ну какие?       — Которые созвучны с другими.       — А-а-а… Да. Я ж филолог по первому образованию.       — Серьёзно?       — Конечно. Твой уник заканчивал.       — Врёшь.       — Очевидно.       — Зачем?       — А по-другому, студент, скучно жить. Смотреть на противные заёбанные лица тошно. Так хоть какой-то досуг.       — Мне не нравится, как ты называешь меня студентом. Как будто я хуже.       — Тебе постоянно всё не нравится.       — Лучше предыдущий вариант.       — Хорошо, — присел, — ну, так, за кой хер ты меня сюда притащил?       — За твой… Я… Нет, решительно об этом отвратительно невозможно говорить.       Начинаются брачные игры двух самцов.       — Спасибо хотел сказать за тачку. Вот что.       — Ага, и всё?       — Нет.       — Тогда что тупишь?       — Не знаю. Нервничаю. Наверное.       Мнёшься, как новоприбывший на практику медик.       — Меньше говори и больше делай. Цены тебе не будет.