Частное правосудие

Антон внял — шикнула звонко молния куртки, утопали трогательно кроссовки к шкафу, за ними убежали застенчиво носки, сели робко на креслице джинсы, на них же упал невесомо тёмный свитер.       Всё искусственно, топорно, механически, словно так называемая, тоненькая, изношенная душа, которая всё же имеется у человека, сдулась, вогнулась в вакуумное отверстие лепечущего страха и пресмыкающейся ранимости.       Ни соблазняющих изгибов, ни кокетливых подёргиваний плечами, ни заигрывающего белья, ни нарочито томного придыхания, ни пошлых облизываний губ — ничего такого, что столь эротично вожделеют в беленькой бульварной беллетристике.       Слюна скапливается в возбуждённый склизкий ком, надолго застревает посередине глотки, а затем резко проваливается к члену, утягивая за собой взбесившуюся кровь.       Арсений поднимается, совершает пару невыносимо наэлектризованных шагов к Антону, обнимает его длинную шею с трясущемся кадыком и пульсирующей веной.       В чёрных глазах — в прелестном континууме бескрайних зрачков, в отражении которых запечатлелось бельмо пожелтевшего тюля и абсолютной пурги — страстно зияла неподвластная, чудная мания предвосхищения. Так обыкновенно, с задержкой дыхания глядят на собственное творение, коим доволен ты, но зритель, которому выпала честь лицезреть твоё сокровенное метание психики, разорвал, поломал, разметал и ушёл, поселив в тебе до смерти гадкое отвращение к эго.       — Сожми. Крепче, — шепчет, касаясь губами губ Арсения.       Свои ладони поверх кладёт, надавливает, а Арсений тряпично подчиняется, потому что воспалённый стыдным возбуждением мозг иным занят: поглощает вкус дешёвых сигарет с языка Антона. Оплетает его, точно змея — драгоценную кладку. Скусывает всякий неровный вздох, задыхающийся всхлип, надрывный скрип голосовых связок. Впивается, впивается, впивается в разомлевшие губы, точно в сердцевину проникает, где язык — всего на всего проводник, мост в землю, сотканную из интимных мыслей, мимолётных эмоций, закоренелых чувств.       Антон, задыхаясь, одёргивает руки, набирает скребущего кислорода полные лёгкие и со стоном выпускает тёплый, влажный воздух вновь в губы Арсения. Плавится под разгорячёнными ладонями, что небрежно ведут от шеи к соскам, к паховой области, к ягодицам и обратно, сжимают, надавливают, тихо царапают. Отступает к стене, ища опору, шарит хаотично безумно по телу Арсения. Под водолазку, по чуть волосатой груди, по расплывшим косым и прямым мышцам живота, расстёгивает джинсы, обхватывает полувставший ствол члена, проводит несколько волнительных раз и массирует яйца.       Арсений закусывает его губу, мельком оглядывает комнату — Антон облизывает его мочку, жарко дышит на ухо, отчего ворох мурашек пробивает тело, возбуждение набухает.       Стол.       Добротный, на толстых ножках с широкой поверхностью.       Сбрасывает на пол водолазку — Антон тутже припадает к коже под линией челюсти, спускается к кадыку отвратительно нежными поцелуями, к ключицам, к ложбинке между ними.       Смотрит на Арсения из-под ресниц. Истошно обнажённо, до нутра наго, призывно слабо — сломанно. До искр, скованности в рёбрах, тахикардии, тронутости ума, необъяснимой злобы и неиссякаемой развратности.       Арсений ловит подбородок Антона — увидеть бы на миг колебания.       Кого обманывать, даже если оные отыщутся во всплесках ночи, так один хер отымею. Чтоб блядское жжение прошло и голова холодная вернулась.       Не заметив стыда или сомнений, кивает в сторону стола, Антон послушно ступает к нему, отодвигает стул.       Арсений ступает за ним и считает позвонки. Сначала мысленно, затем, став позади, — пальцами. Медленно, снизу-вверх, затем быстро, сверху-вниз, с каждым увеличивает нажим, вынуждая Антона нагибаться, дышать громче, сбивчивее, отрешённее. Заново. И ещё раз. И ещё.       Какая-то парадоксальная помешанность.       Кожа под пальцами движется, словно живая, словно норовит выскользнуть, слезть, оставив лишь оголённые нервные окончания. Она играючи переливается в плотном, но притом невесомом сумраке мифическими, точно несуществующими монохромными оттенками — Арсений необыкновенно остро воспринимает каждый, глотает глазами, чувствует языком.       Дойдя до копчика в энный раз, не останавливается: нетерпеливо смоченным слюной пальцем обводит анус, постепенно вводит. Второй. Третий. Распластанный по-куртизански Антон склоняет голову к груди, сжимает кулак.       — Скажи. Пожалуйста, скажи моё имя, — несуразно шепчет.       Он вот-вот разрыдается.       Надевает презерватив, сплёвывает слюну, смазывает анус, вводит член медленно — Антон сквозь зубы выдыхает. Склоняется над ухом:       — Я тебя назову по имени, а ты мне что, а, Антон? — пальцы в затылок, в запутавшиеся волосы, оттянуть, совсем немного, но ощутимо, чтобы снова жилку на шее хоть на тленную секундочку заметить, губами к ней прислониться, зубами пройтись слегка-слегка, чтоб передёрнуло — обоих.       Амплитуда увеличивается, толчки сильнее становятся, резче, быстрее. Лопатки Антона то и дело почти смыкаются, сам он надрывно, плачуще дышит. У Арсения выдохи с хрипом выходят, шумные, полоумные.       — Нет, Арсенечка, не так… Скажи, как тогда… — на дребезжащем субтоне.       Меркнет. Снова. От простецкого имени. Заполоняет мушками зрение и слух от того, как именно искажает Антон его: не откидывает части, фривольно сокращая, наоборот, присовокупляет ласкательные суффиксы, от которых корявый радостный шум вместо мыслей — словно Арсений летит с мыса незыблемого доверия.       — Хорошо, Антош, хорошо, — на выдохе.       Половой член его берёт, мастурбирует, сбавляя собственный темп.       — Сожми. Сожми… — лицо в профиль зажмуривается.       Арсений близко к его щеке дышит, ловит въедливый, мускусный запах тела.       Сперма Антона изливается на руку, ещё куда-то, тело, напрягшись до стальной струны, чуть обмякает. Арсений выпрямляется, за несколько толчков достигает оргазма.       Пыхтит, приходит в человеческий облик, как и Антон, пока бесноватое, дурашливое Мы носится по коридорам, закоулкам и углам и до истерики пугает любого раздутым донельзя зобом и горбом гноя.       Арсений вынимает член, выкидывает презерватив, подтягивает джинсы вместе с трусами, рыщет в поисках сигареты — находит где-то на полу.       Открыв окно, — дубовый воздух с горсткой снежинок врываются в спёртую комнату, обволакивают ледяной судорогой — возвращает взгляд к Антону.       Он так же голый сидит на стуле, не изменив унизительно открытой позы, лицо теперь повёрнуто к стене, грудная клетка слегка касается стола при вдохах.       Арсений упирается бёдрами по ту сторону — чтобы смотреть на затухающего Антона.       А он ревёт бесшумно.       — Ненавижу. Блять, как я ненавижу… — плачет.       Арсений кладёт его голову к себе на бедро, принимается гладить по волосам, отстранённо замечает на полу слетевший с руки Антона пластырь.       — Ненавижу… Блять, как я ненавижу, — повторяет мантру Антон.       Он непринудительно обмяк под пальцами Арсения. Бесконечно тихо обливался солёными алмазами росы, иногда вздрагивая, когда Арсений вдруг останавливал горячую ладонь на темечке — там, на самой макушке, точно находился чувствительнейший сгусток, что реагировал чересчур бурно на любые действие, слово.       Мадригал пошлости казал гадкие щупальца из его сухого рта, присасывался к каждой поверхности с раскатистым причмокиванием и наконец завернулся вокруг барабанных перепонок Арсения. Зачем-то стал тянуть из ядра памяти голоса, слова, охи, ахи минувших личностей, давно считавшиеся Арсением канувшими в донья мусорных гор.       Ненавижу.       Кривилось долго в карикатурных муках пространство, и вот закрутилось в тугой паззл: отец, замечательный семьянин, достопочтенный начальник полицейского участка в многострадальном городе N. и жадный охотник до искусства в свободное от людей время, как-то не вернулся домой. На следующий день десятилетний Арсений волею неиссякаемого любопытства ненароком обнаружил раньше душеньки-матери премилую изъяснительную записку примерно следующего совершенно очаровательного содержания:       «Снял квартиру. Развода не дам — не проси, моя дорогая, ибо не комильфо майору без семьи быть. Не смей являться ко мне закатывать сцены, не думай врываться ко мне со скандалом — живу не один. Позора не оберёшься».       Какова вероятность, что ребёнок последует сценарию родителя? Высока, Арсений Сергеевич.       Он всё гладил расчувствовавшегося Антона, бедро, на которое в беспамятстве уронили чугунную голову, отекло иглами и онемело.       Хрустело в груди, словно рёбра трескались под натиском вырастающей малой тоски. Мы лежало в ногах и ноючи скулило, подобно раненому дикому зверёнышу.       В какое-то мгновение бьющаяся истерика потухла: прекратилась, будто догоревшая свеча.       Антон в необъяснимой панике носился по номеру, одевался, обувался, рвал волосы.       — Подвезти?       — Нет-нет…       Арсений пожал плечами, натянул свитер.       — Дай номер Жданова.       — Зачем ещё? — Антон на миг замер в одной кроссовке.       — Дело Соболева надо возобновлять. Я один не вывожу.       — До…       — «До» сирийника не было. А щас — пизда, Антон. Три тела.       — М.       — Я не заставляю тебя с ним говорить. Сам поболтаю…       — А если он нахуй пошлёт или глухарь какой на тебя повесит?       — В нашей честной неподкупной стране? Что ты такое говоришь.