Частное правосудие

Само собой разумеется, что Сергей, опасливый индивид, Андреевич Жданов сбросил целую грозовую тучку входящих звонков от неизвестного Арсения, а затем и вовсе заблокировал его номер, потому как звонки перестали проходить совсем и полностью.       Однако, благодаря настойчивому обаянию и граду напирающих комплиментов, личная секретарь сдалась и выложила расписание босса на понедельник.       Попросив талантливую, не обременённую душевными терзаниями Галину прикрыть перед начальником, Арсений во весь опор родного ведра с болтами помчался в деловой центр столицы: тысячи наполированных после вьюги автомобилей, густые перезвоны клаксонов, залаченные причёски и башмачки в придачу с как один кашемировыми пальтишками, офисными костюмчиками блевотно-планктоновой палитры и, конечно же, ряды, группы, толпы их — бесконечных половиц страны, которых зачастую в СМИ обзывают «рядовые граждане, кто неустанно делает будущее державы».       Офисные бедолаги, сидящие на окладе, с отпуском в январские праздники и по июлю, с типичнейшим набором увлечений — это чаще всего рисование по номерам, тупой просмотр соцсетей, сериалов и рыбалка — с песочно-пресной, но такой вкусно стабильной жизнью.       Продравшись сквозь ряды возвращающихся с обеда воротничков, прикрывшись перед охраной легендой об интервью со Ждановым, генеральном директором компании, который учинил глобальную перестройку в короткие сроки — кого-то напоминает — ввиду своего восхождения на престол управления — отличный повод растормошить замертвевшую компанию различного рода интервью, а для Арсения — повод беспрепятственно и законно проникнуть в охраняемое здание.       В Сети о Жданове набрался скудный объём информации, больше похожий на специально слепленную маску: родился, учился, весьма недурно, работал. Ранний этап жизни характеризовался страстным влечением к либеральным нелегальным группировкам, славившимися вандализмом и мелким хулиганством — Жданов родился в восемьдесят четвёртом году прошлого столетия — и, как следствие, крепкой дружбой с нынешним Президентом, Невским Арсением Григорьевичем.       Зрелый этап, разворачивающийся в прямом эфире, пестрил активной работой в «Reví Corporation» сначала в качестве заместителя генерального директора, а с мая этого года уже и главы компании.       Предыдущего весьма и весьма скандально и сенсационно упекли в дурдом. Благодаря Невскому и его со-товарищам, среди которых и школьный друг Жданов. Милая история добропорядочного гражданина и примера для подражания. Если не знать, что у него есть сын и вялая бывшая или действующая любовница-колобок.       Одним словом, у Арсения имели кое-какие рычаги давления, оставалось выцепить убогую личность в неустанно корпящем офисном потоке.       — Вам назначено? — фальшивая гримаса крайней приличной вежливости вытянулась из-за монитора секретаря.       Сырая, подрагивающая улыбка не успела театрально расплыться по рябому, небритому лицу, страдающему недостатком сна и витамина D — из двери с платиновой табличкой и чёрным строгим шрифтом «Жданов С. А.» и указаниями должностей, полномочий, обязанностей, наград и прибитой шоколадной медалью за скромность выказалась обрамлённое неизбежно модной и невероятно обязательной небритостью морда гендиректора.       Арсений, не мешкая ни минуты, по-женски плавно подскочил к Жданову с закаменевшим выражением божественного чуда, якобы потрясённый суеверным видением.       А, может, так оно и было.       Не дав произнести тончайший звук, затараторил, портретно сложив зябкие ладони под щетинистой, непристойной, искусно и неэтично грубой в элитном, дорогущем ремонте щекой:       — Сергей Андреевич, Сергей Андреевич, ах, какой случай приключается: третьего дня делили сигарету, а нынче Антона Сергеевича, моего близкого товарища, донимает нервное расстройство на почве вашего конфликта.       Мастер шаржа и карикатуры наверняка оценит мой труд. О, как подымаются брови, лоб складывается гармошкой, морщины на щеках расправляются и вылезают из орбит глаза.       Арсения выпихнули на улицу, как нашкодившего котёнка, два культуриста в оболочке охраны.       Те две хлипкие, ясномыслящие минуты, что ехал вверх лифт с очеловеченными гориллами,       Арсений скороговоркой разъяснял Жданову дело о Соболеве, однако тот не впечатлился ни малой долью и бесчувственно заявил, что вызовет полицию или команду санитаров, ежели       Арсений хоть раз ещё посмеет приблизиться к нему.       Вдобавок к фатальному проигрышу Сергею, опасливому индивиду, Андреевичу Жданову пророкотала Галина, жуя обед и несясь прочь из участка:       — Товарищ следователь, у нас труп! Женский! Срочно, срочно выдвигайтесь!       Арсений умылся снегом и поехал по высланному адресу.       Дубовые и потрескавшиеся от мороза, синюшные, пошедшие кое-где пятнами и кровоподтёками телеса широкоплечей, полногрудой, толсторукой бабы с коротенькими слабыми ножками торчали потешно, будто их наспех утрамбовывали, из мусорного контейнера неприметного жилого квартала — в массах таких панельных, до оскомины одинаковых застроек живут пенсионеры, нелегалы, маргиналы или бедная, неудачливая интеллигенция.       У нынешней дамы, в отличие от предыдущих жертв, была исполосована, искромсана спина, побит позвоночник, некоторые косточки отсутствуют, поиском которых на прилагающей территории занимается отряд оперативников под чутким руководством Матвиенко.       Мучительное и жестокое насилие.       — Галь, он несвежий. Ему дня три.       — Вот самое поразительное, товарищ следователь, что люди не замечали всё это время.       — Или боялись замечать.

***

Макар Борисович занимался грудой банальнейшей рутины: закопался в бумажках, зарылся в папках, спрятался в кружках кофе без сахара, затерялся в ворохе телефонных звонков от вышестоящих, лежащих и сопящих, когда в кабинет забрёл непривычно бледный, по-бумажному помятый Арсений — тот застал его говорящим по телефону, читающим протокол за такой-то год, с кружкой во рту и сморщенным, как после длительного пребывания в воде, от хмурости лицом.       — Выкладывай, Попов, что наебнулось, — протёр глаза, ощутимо нажимая, желая болью отрезвить, привести в чувства, поставил заново кипятиться чайник.       С такой силой давил, что замельтешила безудержная свистопляска из психоделических кругов.       Арсений, некогда подающий надежды ответственный работник, взятый из рук доброго приятеля Сергея Попова под личную ответственность Макара Борисовича чуть ли не четверть века назад, когда в нём ещё бушевала неумолимая, безусловная толика веры и упорности, когда он был причёсанным по последней моде, гладко выбритым, с яркими юно-лазоревыми глазами, поднятым по-пионерски подбородком, натруженным молодым телом, когда он поникал незаметно, словно заражённый едкой, неизлечимой и коварной болезнью, называемой жестокосердием, что отнимала красочность и миролюбие, и к третьему десятку потух полностью, а погубила его, разогнала последний дымок отверженная всем и каждым, по мнению Звягинцева, верность, пригладил волосы. И вот, погодя столько серых блеклых лет уже в стойко-синих зрачках зачался налёт истеричного, пытливого интереса, не на шутку обеспокоивший Макара Борисовича — подобные потрясения в личности случаются лишь при обстоятельствах скверных, но лелеяльно-пудровыми в глазах главного героя.       — Макар Борисович, скажите, Вы же отец, так? — Арсений, гадко возбуждённый какой-то своею выходкой или мыслью, крадучись и помахивая головой вверх-вниз, будто выныривая из воды, разместился против стола.       — Так, — внимал, кивая, Звягинцев, — двое сыновей, дочка.       — Верно-верно. Насколько я помню, младшему сынишке около двадцати.       — Двадцать ровно.       — Так вот, Макар Борисович, что бы Вы сделали, узнай, что в университете, где учится Ваш сын, орудует насильник?       Гипотиреозно худощавый Макар Борисович заварил себе пятую кружку кофе, наплевав на все запреты врачей, и обратно уселся.       — Ближе к делу.       — Разрешите дело о Соболеве продолжить.       От него разило стойким ледяным воздухом, на затасканной шинели, растрёпанных по-разбойничьи волосах, аристократически тонких, вздёрнутых бровях и необычайно густых ресницах размякали и плавились неумолимо хрустальные, мягкие снежинки. Кожаные зимние перчатки, которые всегда засовывала ему жена в левый карман шинели и которые он никогда не носил, будь хоть сорокаградусный мороз, сиротливо и виновато косились к полу. В этом его исключительном образе печального и недопонятого следователя был прописан ореол чрезвычайного даровитого гения поэзии, музыки, комедийного или трагедийного искусства — с кем его часто путали; поразительно или нет, но чем старше становился Арсений, тем мощнел и укреплялся его этот лоск тонкой душевной натуры, тем сопряжённая с жестокосердием мистификация сияла ярче и обольщала всё больше людей, праздно почитавших пафосный, хладнокровный нрав следака за великую музу вдохновения.       Бездыханный норов Арсения вдруг вырвался из мира мёртвых на бесчисленной и бессмысленной, но такой привычной панихиде Макара Борисовича и вверг его в пространное зловещим, замогильным видком.       — Невозможно.       — Товарищ начальник, я Вас очень прошу.       Макар Борисович зажевал губу, как делал это при глубоко философских беседах с, увы, покойным тестем, приёмах у руководства, по ранним утрам на даче, глядя куда-то в выжженную степь и рассуждая о том, успел ли он сделать что-либо ценное.       — Нет, нет, Арсений. Перестань, — на этот раз он машинально положил сахар в кружку (сладкий пил по утрам на даче) и сморщился от крепкой приторности.       — Макар Борисович, — со срывающимся вверх, просящем нажимом продолжал Арсений, — под мою от…       — Ты без званий останешься, без льгот, без пенсии, без всего. О жене подумай, коли на себя начхать.       Арсений сжал губы, плечи сгорбил вперёд, настойчиво сверлил глазами, соображая, что находится в мозге начальника.       — Делай, что хочешь. Только тихо. Тихонько, Попов.