Частное правосудие

Кафедра, в сущности никому ненужная, забытая давненько, загаженная мёртвыми частицами слюняво дотошных и назально занудных исследователей гениев Российской прозы и поэзии, тупоголовых и узколобых последователей тех самых фамилий, которые знает и полоумный, и впавший заново в окаймлённое крыжовниковым вареньем детство, и плюющий на нормы оборванец, и посасывающий палец отпрыск, разинула оголодавшие от скуки двери и плюнула пустым столом Антона в лицо. Зато выставила на обозрение заместителя заведующего кафедрой — Степан Александрович Наумов, трудоголик до посинения, убрав отросшие волнистые волосы за уши эталонно сосредоточенно приобщался к мудрой глупости очередного соискателя, и тонкие его жеманные брови ползли на затылок с каждой прочитанной строкой.       Он с душевной радостью, какая возникает в грудине после исполнения чего-то бессмысленного, но очень-очень необходимого для блага отдельной личности, отложил мучительно скверный опус и поднялся, с положительной готовностью протянув Арсению руку и убрав очки с переносицы в нагрудный карман трикотажного жилета:       — Добрый день, добрый день, Арсений Сергеевич.       Какие длинные пальцы со срезанными под корень ногтями.       — Вам того же, — ответил на приветливый жест некрепким рукопожатием.       — Как Анюта?       Да хер его знает.       — Ничего из ряда вон.       — Как же? — растерянно и с неоконченной, словно не оформившейся интонацией.       Наумов быстро себя одёрнул и махнул перед лицом ладонями, дескать, забудьте, Арсений Сергеевич, пустяк, навеянный сквозняком. Такая же неоформившаяся речь сгинула в трели — тирлим-бом-бом, звонит невеста! — его мобильного телефона.       Арсений понимающе пожал плечами, пропустил обручённого гения в коридор и, сложив руки спереди, подошёл к стулу Антона.       Маленькое канцелярское местечко спиной к двери, по левую руку — шкапы, шкапы, шкапы с тоннами важной и памятной макулатуры, по правую — окно, запылённое жалюзи, издыхающий цветочек. Бланки, таблицы, табели, протоколы, календарь, программки, ручки, карандаши, замазка, ластик, скотч, степлер, одноразовые стаканчики из-под кофе, чая, воды, обёртки из-под конфет, шоколадок, пустая упаковка сухариков…       Сколько хламья.       Арсений не помнил комнату Антона — была ли она настолько же заваленной всякой мусорной, сгнивающий и воняющей ерундой. Он держал в памяти лишь портрет Антона — трогательный, серо-угольный, сжатый в кольцо личинкой, сакрально слабый.       Антон вообще по ночам особо слабый. Будто что-то находит на его стержень и гнёт. Раскаляет до слёз и выгибает.       — Антон, слушай, ты эту херобору с отчётами как заполнял, а? — вошедший оборвал себя, увидев пустоту, а не коллегу.       Крепкое телосложение, приятная внешность, маленькие ровные зубки, обаятельная ухмылка, лысая голова.       — Антона пока не намечается. А ты с кафедры Соболева, верно? Верно. Как звать?       — Здрасьте, Антон. Да, с кафедры Истории России XIX и начала XX века. Чем могу помочь?       Какое мерзкое услужливое еблище.       — Соболев-то здесь? Поговорить надо.       — А куда он денется в разгар рабочего дня? Как раз у него окно.       — Отлично, сведи-ка нас, Антон.       Этажом выше в затхлом, ещё меньшем кабинетике чванно сидело это раздобревшее от жирной, копчёной и солёной пищи чудище, похрипывало гриппом и тыкалось неумелыми сальными сардельками по клавиатуре.       — Владимир Владимирович, я на пару, — осведомил лже-Антон и испарился среди аудиторий переоценённой альма-матер, утвердительно кивнув на вопрос: «Тонечка, ты вернёшься? Я кафедру закрою на ключ, когда уйду».       — О, кого я созерцаю. Арсений Севастьянович, как Ваша супруга? Выздоровела ли? Готова ли с новыми силами ворваться в мир науки? — ехидно причмокнул толстыми усами.       К сожалению, в погожий день ноябрьской защиты Анюте сделалось нестерпимо дурно, до тошноты, вялого обморока и немного повысившейся температуры — Арсению пришлось вырваться с работы и гарцевать по аптекам города в поисках перекларамередона, который посоветовала одна подруга.       — Не сомневайтесь, Владимир Трофимович, — с бесцеремонной улыбкой, от которой у Соболева дёрнулась щётка усов, — я к Вам непосредственно по делу, — протянул конверт с повесткой, — пристально и с вопиющим удовольствием наблюдая, как дерзкая борзость стекает с лица пошлого профессора по мере чтения.       «ПОВЕСТКА       о вызове на допрос       Гражданину Соболеву Владимиру Владимировичу       адрес: г. Москва, ул. Мира, д.12, корп. 1, кв. 28       В соответствии со статьёй 116, 117, 131, 132, 133 Уголовно-процессуального кодекса Российской Федерации Вам надлежит прибыть «8» декабря 2023 г. в 10 часов 30 минут в Отдел полиции № 45 Управления МВД России по городу Москве по адресу: г. Москва, ул. Капотня, 2-й к-л, д.10, кабинет № 33       Для допроса в качестве обвиняемого по уголовному делу № …, возбужденному по статье 133 УК РФ.       При себе необходимо иметь документ, удостоверяющий личность (паспорт).       Одновременно сообщаем, что Вы вправе пригласить защитника (адвоката) для участия в допросе либо ходатайствовать об обеспечении участия защитника следователем.       В случае невозможности явиться в назначенное время, а также при намерении заявить ходатайство об участии защитника, Вы обязаны заранее уведомить следователя по телефону: … или направить письменное объяснение по адресу, указанному выше.       В случае неявки без уважительных причин Вы можете быть подвергнуты приводу либо к Вам могут быть применены иные меры процессуального принуждения в соответствии с законом.       Следователь: Попов Арсений Сергеевич       Телефон для связи: …       Дата вручения повестки: «4» декабря 2023 г.       Подпись вручения: …»       Соболев что-то ухнул под широкие ноздри, почавкал недобро и положил бумагу перед собой, прямо на клавиатуру. Сощурился, превратившись в сплющенную, маскирующуюся под сырую, илистую почву жабу, так же широко безгубо растянулся в улыбочке.       — А Вы, Сень Сергеич, оказывается, доблестный рыцарь. Молодец-молодец, милок. Супруге Вашей несказанно повезло, что муж её верит в то, что работа есть работа, а межличностные отношения нисколько не влияют на неё… За такую писульку, милок, — потряс бумагой, — я бы мог поерепениться, похорохориться на защите Вашей красивой жёнушки. Как же Вам повезло, что подобным воспалением гордости я не страдаю, — протёр краем пиджака очки, — собственно, это всё, что Вам от меня требовалось?       — С нетерпением жду аудиенции в четверг, — плутовски склонил голову и в дверях вновь наткнулся на лже-Антона.       О, и как добивочка — Наумов. Ну как там твоя невестушка? О, как здорово, что свадьба совсем скоро — Степан Саныч, Вы не имаджинируете, в какой мир пропадёте. Что? Попадёте, да-да, я разве по-другому сказал? Оговорчка по Фрейду. Ах, зачем я здесь? Заглядывал по работе, не мог не навестить родную кафедру.       — Надо же. Что приключилось?       Надо же, надо же. Хуядо же. Тут подходит пиздец. Надо же… Фу, какая старомосковская воспитанная гадость.       — Тайна следствия, товарищ молодой учёный.       Какое ублюдское у тебя лицо: вытянутое, с пост-акне по щекам, горбатым носом, сальными волосёнками и старушачьими, именно что женскими очочками. И воняет от тебя этой сдобной домашней выпечкой.       Запыхвашийся, с распахнутой курткой Антон благодушно замаячил на лестнице, когда обделённый мужским вниманием Наумов всласть промыл затосковавшему Арсению трезвые мозги. Он поздоровался неуклюже, забежал с полной документов папкой в лаборантскую, через мгновение вылетел оттуда без верхней одежды и ринулся исполинским шагом к деканату.       Арсений откланялся вежливо-превежливо и последовал за Антоном. Поймал его на выходе из кабинета.       — Поговорить надо… — не успел договорить, как Антон увлёк за собой одним махом головы.       Не меняя в странной степени бесстрастного и отрешённого выражения розовенького лица, Антон завёл их в неприметный, чахлый уголок, покрытый вакуумной, безвременной забытостью и зыбкой податливостью любому.       Такое дурацкое и обрадованное Мы устроилось на широком, усыпанным древней, отколовшейся с рамы и потолка штукатуркой, гнилым листком убитого жаждой цветка анютиных глазок подоконнике, поджало под себя косенькие, колбасообразные ножки, туго перетянутые верёвочными хомутами саморазрушения. Желейно мягкое, оплывшее пузырчатым жирком, смердящее мускусным, едким потом, густой смегмой и резким эякулятом, Мы неподобающе, до раздражения возбуждённо и восхищённо колебалось из стороны в сторону, точно тупенькая, безмозглая и жутенькая-советская неваляшка.       Антон закурил и предложил Арсению, тот погодя согласился: вытянул шею рядом с Антоновой, чтобы выпускать дым в приоткрытую форточку.       Запущенная тень молодой небритости, впавшие, асфальтово утомлённые безразличием глаза, растрёпанные, мокрые от растаявшего снега брови, обмёрзшие, красные, чуть торчащие уши, ярко выпирающий кадык на тонкой шее, отороченной сзади волосами и чудный-чудный, совершенно милый и ладненький пластырь — генетику отца Антон отвергнул едва ли не полностью, ежели не брать в расчёт совсем уж незначительных деталей, коих не разглядеть при тусклом, но экологичном освещении университета.       — У тебя есть какие-нибудь доказательства, подтверждающие виновность Соболева? Антон безразлично пожал плечами.       — Совсем ничего?       — Вещи я всегда стираю. Селфаков и прочей поебистики не снимаю.       — Переписка.       — Давай гляну, — словно перебарывая нечто внутреннее, что сжирало мозг, нечто под звенящим именем «стыд», он принялся проматывать переписку с профессором, — не-а. Я всё удалил.       — Свидетели, кроме Вилены?       — Вилены?       — Да, она видела и вроде как сделала снимок.       — А мне ничего не сказала, — расстроенно, на выдохе.       Выкинул окурок на улицу — Арсений поступил так же — закрыл форточку, махнул пару раз перед лицом, разгоняя сигаретный дым, засунул руки в карманы узких джинсов.       — Может, ну его, а?       — Заднюю даёшь? Сейчас, когда я до батька твоего дошёл и начальника переубедил дать ход?       — Типа, — шаркнул мыском по крошке штукатурки, упал спиной на стену.       — Не торопись-ка со словами, Антон.       — Я говорю, что передумал. Мне вся хуйня эта с полицией не нужна.       — Раньше надо было думать. Головой. Причём верхней. И, блять, что это вообще такое «хочу», «не хочу»? Он совершил преступление и должен понести наказание. Или ты хочешь сказать, что навыдумывал всё, а тут, когда вдруг Соболева реально прижали, то ссышь?       — Думаешь, такое реально выдумать? Да и мне какой профит пердуна подставлять и самому блистать в говне СМИ? — от стены оторвался, тон повысил, глаза выпучил, зажестикулировал, нахмурился.       Стремительно срывается на захлёбывающуюся, паническую истерику.       — Антон, — голос с резкой интонацией вниз, руками плавно провёл по воздуху, понуждая успокоиться.       — Да, блять, это же, сука, мечта моего детства — в новостях появиться как жертва деда-педофила! О чём же я мог ещё грезить? Точно не о…       — Антон.       — Да прекрати ты, блять! Хватит поучать, ты мне не папаша, не мамаша, не брат. Ты…       — Антон, довольно. Как бы ты ни истерил, я дело спускать не стану. Твои показания будут переданы анонимно.       Пышущие яростными слезами глаза навыкат моргнули молча. Губы задрожали. Мы завыло — телефон номером Звягинцева тоже.       — Заберу тебя после работы, и нормально поговорим.       — Обойдёшься.