Часть XVI. Прокол
10 октября 2025 г., 17:46
Соболев приволок за собой адвоката: личность странную и подловатую, ибо выбирала она только скандальные дела и всегда их выигрывала — однако уж никто не мог увериться, благодаря ли искусству защиты, благодаря ли связям. Пешков Алексей Ильич, мужчина в самом расцвете сил, на самом пике изобретения хитрых комбинаций против стороны обвинения, напыщенный и расфуфыренный, подобно высокостатусной проститутке, с вызывающими и пугающее доверие голубыми глазами, статной походкой, расправленными горделиво и нарциссически плечами, с уложенными лаком светлыми волосами и известной всякому, кто с ним хотя бы один печальный раз имел несчастье работать, боязнью перед микробами, — идеально подходил под стандарты арийца.
Обобщаю: говнозавр необыкновенный, которого откопать ума много надо и деньжат столько же.
Цепкий взгляд сорванца Пешкова блуждал по Арсению, пока тот вёл заунывнейшую в содержании и информации беседу с Соболевым.
Пидорковатый профессор всё отрицал: Антона Шастуна он — вот это крайне любопытно — видал от силы пару раз на лекциях и практических занятиях, дополнительные занятия он проводил лишь в лихие «исключительно для обеспечения достойной супружьей жизни», а частые молодые люди в гостях — так это один и тот же непутёвый Степан Александрович Наумов, безмерно страдающий топографическим кретинизмом: «Вообразите только: гений русской филологии, да никак путь до дома зятька запомнить не в состоянии. Вот и подвожу его постоянно», — с саркастической усмешкой в щётку усов.
На нём вечно была приклеена маска неповинного добрячка-старичка, которого вы обыкновенно видите, выкидывая мусор по заре, или выходя в магазин поздним вечером, или возвращаясь после бара в сумерках — такой всегда сидит с тросточкой на скамеечке под раскидистым тополем во дворе, сложа крепко-накрепко треморные ладони, потряхивает нервно головой и вспоминает былую молодую жизнь, в которой он был лётчиком-героем, в которой всего один раз попал в госпиталь с контузией и встретил там свою единственную любовь, а потом потерял её, или она погибла под обстрелами фашистов, или вышла замуж за товарища капитана Лейтенантова.
Лишь раз одуванчиковая персона сползла со вспотевшего лица, явив алчную ненависть на доли мгновения, от которой Арсений отпрянул в несвойственном страхе, от которой Пешков победоносно ухмыльнулся, от которой стало ясно, какое на самом деле гнилое и язвенное нутро профессора, когда Арсений сказал, что есть свидетели, а к ним он причислил Вилену, холодную стерву, Владимировну и круг вечно курящих студентов.
Допрос завершился по настоянию Пешкова, который умело орудовал пожилым возрастом и хрупким здоровьем обвиняемого, и Арсений вернулся в свой кабинет, едва добившись того, чтобы Соболев сдал биоматериал для проведения экспертизы, и не успел присесть, как Галина ворвалась с выпученными от ужаса глазными яблоками.
Через сколько-то затянувшихся пробками и сигаретами часов они прибыли на место преступления: на сей раз их встречал изуродованный почти до неузнаваемости труп мужчины. Самые стойкие, включая Матвиенко, взглянув хоть раз на исполосованное ножевыми ранениями, с обвисшими лоскутами неудачно снятой кожи, с засунутым в самую глотку отрезанным половым органом и срезанным скальпом на голове тело, убегали по подворотням или к ближайшим мусоркам, чтобы испражнить содержимое желудков.
Арсению тоже сделалось ужасно дурно особенно от запаха: стойкий, всепоглощающий смрад освежёванных, начавших разложение телес, звонкая, объёмная вонь холодной крови, в которой телеса словно искупали, перед этим избив тупым предметом. Кроме того, местом обнаружения на сей раз выпала канализационная труба, впадающая в незамерзающую и зимой речушку. Недалеко от предыдущего места убийства и, соответственно, неблагоприятного района.
— Походу Главному Управлению передадут, — чиркнул зажигалкой, зажигая сигарету, Матвиенко.
Арсений растерянно закивал.
— Который труп? Пятый уже. И время между убийствами всё сокращается. Падла, знает, что мы его ищем и никак на след не можем напасть.
— В кураж входит хлопчик, — выпустил дым, чуть подав нижнюю челюсть вперёд.
— Обожди, «хлопчик»?
— Ну да. В портрете так и написано, дословно не скажу, но примерно: «высокая эмоциональная нестабильность, импульсивность, частые аффективные вспышки, ограниченный криминальный опыт, низкий уровень планирования, мотивы — гнев, обида, протест, месть, возможны конфликты с родителями…» И куча чего ещё. Всё это про молодняка жёлторотого.
Сука, ебаные криворукие профайлеры.
— Че, тебе дичь присрали?
— Пиздец. Браво, профайлерам. Я с Галиной уже несколько недель прорабатываю версии про маменького задрота типа Спесивцева, а у нас фактически подросток избалованный.
— Н-да, работать — это вам не хером трясти. Я направлю тебе нормальные документы.
Садизм и ритуальность. Каждый раз убивает родителей, которых ненавидит.
***
Заспанный, небритый Антон сумбурно рылся в наставленных столбами тут и там коробках с документами, рукава свитера засучены, обнажая тонкие предплечья с тонкими, светлыми волосками. Нагибался совсем не эротично, не картинно, не как для большого кино — а пульс всё равно колотило, а горло так же пересыхало, а пальцы всё сводило от желания провести по позвонкам. Антон, нелюдимый, брошенный, незаметный, студент третьего курса, с трудом закрывающий каждую сессию. Антон, пронырливый, чудаковатый, недолюбленный игрок номинальной баскетбольной команды факультета филологии. Антон, единственный и нежеланный ребёнок домовитой кухарки и крупнейшего бизнесмена в стране. Антон, замкнувшийся, отгоняющий мета-саркастическими нападками любого, кто посмеет проникнуться его скромной, убогой личностью. И Червь — единственное в мире эгоизма существо, что беспамятно растворилось, разворилось по лоскутам, слой за слоем в его костлявой, немощной персоне, одна на свете экзистенция, проникшаяся до беззащитного чрева скудненькой и падкой на пошлости натурой примы, уникальная исключительность, которая одержимо влюбилась в мясную оболочку Антона. — Так и будешь меня преследовать? — не разгибаясь, пробормотал куда-то в коробку. Свитер задрался на спине. Арсений встал обычно сзади. — Я же следователь, — любовно, с недоумением от собственной нежности провёл большим пальцем по чуть оголившейся пояснице. Скорей бы эта херота под названием «incompleta amor» перегорела. — Ты занят сегодня? — Как видишь, я на дне, — разогнулся, Арсений быстро поправил его свитер, — одной дамочке понадобилась её кандидатская, а защищалась она месяцев шесть-семь назад. А меня тогда на кафедре ещё и не планировалось. Я пропадаю. Кажется, что не принадлежу себе. Почему даже самые будничные твои действия заставляют что-то внутри меня дрыгаться и трепыхаться. Почему? В тебе же нет ничего особенного… Или, наоборот, особенно всё? — Не суетись. — Да как, лять, не суетиться, когда я нихуя не сдвинулся с мёртвой точки, а она через десять минут уже приедет? — руку в волосы запустил, приглаживая. — Антон, ты давно её нашёл и дал мне. — Да не пизди. — Или я нашёл. — Ты… Сука, слов не хватит… — Отнюдь, Антош. У тебя приличный словарный запас. Уж я-то слышал, как ты матом кроешь охрану, преподов, деканат, гения, студентов… — Всё, хватит! Дай папку. — Ты свободен ночью? — От ты какой! Яйца куда наверх покатил. Высоко, высоко — не докатятся. В эту гору и Сизиф не пойдёт. Арсений изогнул бровь в усмешке. — Извращенец, — Антон повторил полушёпотом и с нажимом. — Я? Антон, дорогой, помилуй, мне далеко до извращений. В холле послышались приближающиеся шаги и женский голос, говорящий с румынским акцентом. — Ладно, хорошо, я твой, — процедил наспех и забрал папку. В дверном проёме Арсений углядел знакомый стан холодной стервы. Он артистично-вежливо откланялся и настиг Вилену Владимировну у лестницы. — Ах, это Вы, — недружелюбно встряхнула копной белокурых волос, уложенным замысловатым способом. — Да, я. Вилена, х… Владимировна, как раз для Вас информация по делу… — Наконец-то пыжитесь, а не просто сидалища на казённые деньги просиживаете. Мелкая, холодная, злая, гнилая стерва. Вся семья, видать, таких уродцев. — Жду Вас в понедельник на допрос. — Ой, а что не в следующем году? Что так быстро? Приложить бы тебя башкой к стенке пару раз. Для профилактики. Авось и мозги на место встанут. — До скорой встречи, Вилена Владимировна, — тронулся в сторону лаборантской. — А Вы Антону ничего не говорили ещё — сюрприз хотите сделать, да? — Он давно в курсе и… — Ничего он не в курсе. — Позвольте, я лично допрашивал Антона. Да, в неформальной обстановке, да не под протокол, однако впоследствии записал всё с его слов, бумаги дам ему сегодня на прочтение и подпись. Вилена, холодная стерва, Владимировна похабно рассмеялась, что у Арсения заклокотало внутри с пущей силой. Нет, не просто приложить, а извалять в дёгте, пухом посыпать и голой по улице пустить. Как на Руси. — А, я поняла! — воскликнула с озарённым взглядом, — это юмор у вас у служивых такой. Забавно. — Вилена Владимировна, если Антон с Вами не делится всеми интимными подробностями своей жизни, так это не означает, что чего-то не было. Или, наоборот, было. — Нет, в том-то и дело, что со мной он делится абсолютно всем. Вам, очевидно, не понять, что такое дружба. — Ага, так я и поверил в крепкую, надёжную, а главное безопасную для жениха дружбу между парнем и девушкой. Мне-то не вешайте лапшу на уши. Вилена, холодная стерва, Владимировна сжала кулаки и нахмуренно проговорила: — Я, товарищ следователь, лишь пытаюсь донести, что если бы Вы добросовестно выполняли свою работу, то я была бы курсе. И Антон был в курсе. А так Вы с ним всего один раз беседовали и от силы два раза на кафедру заходили. — Ага, скажите вообще, что Шастуна Антона Сергеевича не существует ни на одной из кафедр, что он плод моего шизофренического расстройства. Вилена шумно и медленно моргнула, зло раздосадованная дичайшей безалаберностью. — Вы адекватный вообще? Заявление моё читали или наобум действуете? Там русским языком, чёрным по белому написано «Юрьев Антон Борисович». Какой к чертям Шастун?
