Частное правосудие

На краю сознания волновалась задумчивая и наваристая, точно густая пузырчатая краска, субстанция, схожая по внутреннему составу с фоновой звенящей тревожностью и сжимающимся эмбрионом стыдом: как Арсений мог не заметить ФИО жертвы? Почему положился лишь на глубоко въевшийся в избирательную память осколок одного имени?       Мало ли Антонов существует. Но потерпевший же есть. Какая разница, кто именно: Антон Шастун или Антон Юрьев?       Потёр виски, выбил сигарету из позаимствованной у Антона пачки, но закурить не успел: последний сел на соседнее сиденье, громко хлопнув дверью.       — Поосторожней. И снег с обуви надо сбивать, прежде чем в машину садиться.       — Сорян, папаша.       — Прекрати паясничать, — выруливая с парковки у торгового центра, где находилась ближайшая аптека, из которой, собственно, прибежал Антон.       — Ага. Ты лучше скажи, куда меня везёшь, маньячелло? — отобрал сжатую между двух пальцев Арсения сигарету и закурил сам, беспечно уставившись на дорогу.       Меньше часа назад у тебя было отвратительное настроение, а сейчас балуешься и заигрываешь, как школьница на пике гормонального всплеска.       — В место получше, чем «Говнополис». Как ты вообще откопал его?       — Думал, ты испугаешься и оставишь дурацкие попытки совратить меня.       — Но тем не менее ты подготовился, — довольно хмыкнул.       — План «Б».       Диалог перебил телефонный звонок — Арсений сбросил вызов. И второй, и третий от того же настырного и непонятливого абонента. На четвёртый Антон юрко выхватил мобильный, взял трубку и поставил на громкую связь.       — Арсюша, что-то случилось? Почему не берёшь? — подхалимный голос Ани.       — Работаю, — прожужжал брезгливо, пока Антон старательно держал трубочку и сбрасывал пепел в стакан из-под кофе с оставшейся самой горькой жижицей на дне, — пятый труп нашли. Не жди, ложись спать.       Грустный выдох, какие-то нелепые бормотания, возмущённые оханья-аханья, псевдо-заботливые уколы в сторону коррумпированного начальства — всё за поволокой строго серьёзного лица Антона, словно бы не тронутого тем, что Арсений мило любезничает при нём с чутко добропорядочной женой.       Кто знает — вдруг он вовсе не тронут.       Внимательнее Арсения выслушав мерзкие влюблённости Анютки, Антон отбил вызов и положил небрежно телефон на приборную панель.       — За дорогой следи, преследователь. Не горю желанием опять в аварию влипнуть.       — А горишь желанием ко мне.       — Да, папаша, пылаю в нетерпении.       И до приличного отеля пагубно замолк в сосредоточенном вакууме обрамлённых глубокой тишиной мыслей.       Зато Мы, гангренное, бесовское и удушающее, возбуждённо резвилось на задних сидениях, как шкодливый и безнравственный беспризорник.       Снова удалённый от благодетелей общества отель, скромное, более или, что скорее, менее приличное фойе, глухая стойка регистрации с одним безалаберным, чутка пьяным в ночь на субботу доходягой, свеженькая после ремонта лестница, базовый номер — боже мой, каков символизм! — «тридцать три» с пошлым лебедем из полотенца на кровати.       Взволнованный Антон бесспорно первым шмыгнул в душ, Арсений, будучи джентльменом в первом с отличительной припиской «минус» поколении, снял верхнюю одежду, разулся, не преминул глотнуть воды, позиционирующей себя как кристаллически чистой и свежей, попросил чрезмерно участливую и гиперактивную Галину составить новую повестку для Соболева, вторую — для Юрьева, оформить задним числом повестку для холодной стервы и заодно найти её же заявление датой от начала ноября.       — Свободно, — нагой Антон неуклюже, протирая мокрые волосы прошёл по ковролину и остановился у прикроватной тумбы, куда с полтора часа назад поставил на зарядку телефон.       Острый кадык влюблённо дёрнулся в зачарованном падении духа. Впервые Арсений жадно наблюдал, порочно разглядывал обнажённое тело Антона: длинные ступни с аккуратными, постриженными ногтями, рельефные мышцы икр и бёдер, половые органы, схожие с теми, что высечены на скульптурах, мясистые ягодицы, тонкий торс с порослью волос от пупа к лобку, атлетически развитые грудные мышцы при впалой груди из-за горбатости.       — Ты мои сиги куда дел? — из-под толщи.       — В куртке глянь, — и добавил, столкнувшись у изножья кровати, — я быстро.       — Да-да, соскучиться не успею.       Кипяток не разнежил, напротив, вытолкал из душа с запотевшим зеркалом, в котором Арсений бы разглядел возбуждённый всплеск в теле, начиная от эрегированного полового члена, заканчивая искрящим взором.       Антон не сменил положения — так же стоял, вглядываясь в мобильный телефон. Окурок сонно дымился в пепельнице у приоткрытой форточки.       Услышав шаги сзади, он выключил и положил на тумбу сотовый, однако развернуться не успел: ладони Арсения прижали его к себе, слегка сжав соски меж пальцев.       Глубокий вдох у его шеи, насыщенный отельным гелем для душа, слабые, эфемерные поцелуи от плеча к линии челюсти, к мочке уха. Антон дрожит с придыханием и приоткрытым ртом, запрокидывает голову Арсению на плечо, ведёт лопатками, прижимается ягодицами к паху плотнее, отчего член поднимается, яйца спермой наполняются.       Проворачивается в руках, запрокидывает локти на плечи, пальцы в затылок запускает и губами в Арсенины губы впивается, язык проталкивает, зубами стукается, кусается. Голодно, бесконтрольно, истерично и с надрывом. Теснее жмётся, имитирует трущимся о торс членом короткие, рваные фрикции.       Арсений отстраняется, когда кислорода не хватает до болезненного сжатия лёгких, когда темнеет пучинно и страшно, когда сам трястись лихорадочно начинает.       Антон порывается сказать что-то, но Арсений нежно берёт его член и принимается мастурбировать — открытый алый рот замирает в немом стоне. Арсений припадает к губам ещё на миг и опускается на колени, облизывает головку, вбирает её с хлюпающим звуком, языком уздечку едва ли ощутимо и оттого невозможно дразнит до несносного исступления, до пронзительного удовольствия, до невыносимого ощущения напряжения в каждом нервном окончании — и прекращает под громкий неудовлетворённый выдох.       Смятённого Антона животом на кровать роняет, подсовывает подушку, опять поцелуями пересчитывает позвонки, пальцы в прохладной смазке один за одним в анус вводит под перекатывающиеся лопатки и сжимающиеся кулаки.       — Скажи, — тихое, со всхлипом, — Арсень, скажи, пожалуйста, — выгибается, когда Арсений вводит член.       — Что, м? — с медленными фрикциями, более и более глубокими.       — Скажи имя. Скажи, пожалуйста, — хватается за опорное запястье с проступившими от напряжения венами — словно за единственное, во что верит.       — Тебе хорошо, Антош? — и ловит мурашки, и содрогание тела, и закатившиеся глаза, и в щёку целует, ускоряет темп.       Антон мычит положительно, жмурится беспричинно и продолжает унизительно сжимать запястье. Арсений через несколько толчков достигает оргазма, наваливается бессильно, сердце колотится через кровь, кость и плоть и бьётся о спину Антона, пытаясь пробить крылья.       А потом сон, пьяный, поверхностный, пока Мы — скелет и мясо — возится сексапильно неосмысленно на шершавом ковролине, крупным, мясистым горбом собирая крошки, нитки, пыль, всхлипывает капризно и сладко от истомы в паху, стонучи ноет от раздирающегося в чувствах сердца, поскуливает в ногах и самозабвенно удовлетворяет себя с диким воплем, что у людей за стенкой волосы дыбом встают, что от ужасных звуков глаза на выкат лезут, что рвотный рефлекс пробуждается и обморок вот-вот наступит.       Арсений часто просыпался посреди ночи: Антон всё время не был в постели. То отходил нерастяжимо долго в ванную, притом уверив, что с ним всё в порядке, то курил беспокойно длинно, глядя на усыпанные снегом легковые автомобили во внутреннем дворе или на ютящихся на проводах, нахохренных, лохматых голубей, то грубовато разговаривал с обеспокоенным Колобком по телефону, но и Он, услышав противное, влажное совокупление Мы, вскоре бросил звонить, то садился на свою половину постели и хватался за волосы, глубоко опустив голову и повторяя сектантскую молитву «ненавижу», то ревел, давясь тишиной в глотке, то царапал себе плечи, то отклеивал и заново приклеивал всё тот же детский пластырь на большом пальце, то грыз в затхлой задумчивости заусенцы, то вдруг улыбался, читая что-то в телефоне. Вёл себя панически, зашкаливающе беспокойно в своём фантомном, укромном одиночестве, спариваясь с вороновыми фотонами и излучением чёрного янтаря, что темнотой просвечивали его тело, и Арсению становился виден рентген маленькой, копошащейся крысой под грудиной души. Магнетизм от обитания Антона рядом, возле, поблизости, вот тут напитывался, креп, обрастал хитиновыми пластинами, словно великан — доспехами, и просачивался в виде Мы через глаза и уши, нос и рот в несозревший мозг вкусным мерцанием и вынуждал пялиться на Антона, как на новое божество, которое барственно заполнило зудящую опустошённость. От неё натурально спирало в зобу и отключалось всякое мышление — Арсений из-под приоткрытых век чёрство глазел на создание, которое подло проникло под самый мозжечок, элементарно отыскало зарытую преданность вере. В Антоне так и сияла эта незыблемая, исключительная вера в высшее правосудие, заполняя зияющую потребность Арсения в нём. Арсений день за днём терял себя в Антоне — его кислотная вера капля за каплей обволакивала мозг, наверняка совсем скоро он перестанет отличать свои желания от желаний Антона, всё же падёт пред ним ниц. Сегодня уже стоял на коленях.