Частное правосудие

С утра Антон был не в себе: нашёл на столе собственный допрос и скандально выел плешь отказом от слов, от участия в качестве потерпевшего, вообще о знании грязных делишек извращённого профессора.       — Антон, ты не понимаешь? Хочешь, чтобы Соболевские распутные дела продолжались?       — Мне вообще плевать. Пусть опять полезет — по еблищу получит. Я не буду участвовать в этом позоре.       — Срок ему скостить хочешь, потому что он наобещал оценок нормальных поставить? Или запугал?       — Ничего такого не было. Зачем ты меня за дебила держишь?       — Если уж на себя плевать, то…       — А почему на «других» не должно быть похер, если на себя, самого драгоценного и любимого забил, а? Что мне эти «другие» сделали? Ни-ху-я. Жизнь испортили своими… Блять, всем.       — Ты не обобщай.       — А что, разве не так? Сука, каждый зырит и думает, как бы под зад пнуть, как бы шутейку за триста фукнуть, как бы дуриком выставить или ещё чё поизобретательнее выдумать.       — Антон.       — Отъебись, Арс! — нахмурился злобно, — прекрати! Заткнись!       «Хорошо ли тебе, Антон?» А, хорошо? До чего докатился, баран. «Скажи, пожалуйста», — как в тебе одновременно может находиться хамская беспардонность и дурманящая слабость?       — Будь добр, милый мой, нажми на тормоза.       — О, так если не по-твоему, то и терпеть меня не собираешься? Ганд… — хлопок.       Ладонь закололо. Антон замолк. По вшитой жертвам инерции схватился за щеку.       — Прекрати психоз. Соседи в номерах могут вызывать полицию, а у меня выходной, — положил руку на плечо, — я тебя услышал, бумажку оставь себе на память. Успокаивайся, подтирай сопли-слёзы. Отвезу тебя домой.       — Нет.       — Да.

***

Район Антона оцепили: недавно совсем рядом в мутных стоках канализации обнаружили пятый труп серийного убийцы, прозванного острыми на язык и тупыми на мозг СМИ «Маммон», дескать отродье демонических родителей, которые вырастили истинного чертёнка, что теперь ритуально поочерёдно лишает жизней мужчин и женщин.       А что не Вельзевул или Воланд?       Антон, скорченный, точно старый корень имбиря, даже не попрощался — хлопнул наотмашь дверцей и исчез во тьме подъезда.       Не заметил я в прошлый раз, что райончик так себе. А кто бы на моём месте и в моём состоянии обратил на такое внимание в пургу? То-то и оно.       Заехал в магазин за водкой, вернулся в машину — да смочить горло водиночку слишком уж навязчивая мысль о голубом алкоголизме не дала. Чертыхнувшись, Арсений набрал Матвиенко, а тот и рад был субботний томный день скрасить выпивкой с товарищем следователем.       — Ты только тихо, Галя спит после суток, — в полголоса и искусно тихо запирая за Арсением дверь.       — Сергунь, ты ж знаешь, что «тихо» — дело подставное: явно проштрафмися где-нить. Может, в бар?       — Не-не, ты обкурился? Не собираюсь нервы Гале мотать: хватает без меня. До сих пор в ахере с того, что вам обоим в итоге перевязанный бантиком хуй присрали вместо утверждённой ориентировки, — достал рюмки с нижней полки, из холодильника выудил нечто в роде закуски: ржаной хлеб, огурцы, сельдь в масле.       — А меня больше повергает в уныние, что мы, ладно, вы с Галиной раньше не словились.       — Работы на работе дохуя, — подтянув домашние штаны оседлала табуретку, — с чем пожаловал?       — С беленькой, — разливая, шмыгнул, — с чем, с чем? Сдаётся мне, приплыл я.       — Анька?       — Анька. И пидорок тот… Который Соболев. И Наумов придурочный. И Жданов сука. Звягинцев со своим «тихонечко». Антон этот. И первый ещё. Кредит. Ипотека. И отпуску нихера, потому что Мармон-Маммон вырисовался (повезёт, если в конце декабря дадут пару дней), и премией подавитесь. А в целом… Ничего, пойдёт, да.       — Ну, тогда за «да» и чтоб никакая сука — даже жизнь — не вздумала рифмовать некультурными словесами, — беззвучно чокнулись, залпом выпили, закусили рыбкой с хлебом, — не спал?       — Нет, — поджав губы, — всё не мог понять, на кой хуй торчу здесь? Вот зачем, а? Дел то нет совсем — и тогда гуляй рука, балдей писюн прям на рабочем месте, но тут главное перед Валентиной Ильиничной не спалиться, — то наваливаются все, как злодеи на бедный Нью-Йорк. Кстати, нам ещё из Главного Управления никого не присобачили?       — Галя стукнула Звягинцева, старик сказал, что попробует через связи помощников добиться. Там у них, — взглядом показал на верх и вгрызся в огурец, — сейчас со сменой власти тосовка лютая идёт: всем неугодных пендель и, если не в застенки, то на улицу или пенсию. Внутрянка эта гадит вечно: ни черта в срок не укладываемся. Нам же по идее для премии Маммона до января поймать, но Галя только вчера закончила с допросом родственников и друзей последней жертвы. Остальные версии мы тупо физически прогнать не успеем: под правильные портреты всю базу заново прогнать надо, среди маргиналов прошвырнуться пару-тройку раз, к шайкам беспризорников подход найти, всех местных опросить, по психушкам и санаториям ближайшим полазить, на крайняк к бандитам заглянуть. Вот, а уже почти десятое декабря. Плюс ты над делом Соболева корпишь.       — А если помощь и пришлют, а не пошлют, то птенчиков каких, — цокнул.       — За птенчиков.       Чокнулись, выпили. Шумнее. Вдохнули громко и закусили.       Арсений крепко зажмурился. Поплыли хлёстким и неудержимым ручейным потоком нуарные образы Антона: выпирающие позвонки, обернувшийся вокруг кисти его кулак, лохматые волосы.       — С Анькой какая беда?       — С ней всегда одни беды, — булькающим, баритонным бормотанием, напоминающим Соболевское.       — Семья — это вам не реклама майонеза, а настоящая тактическая спецоперация. Тут подход нужен. Вот как ты накосячил?       Арсений слегка наклонил голову вбок и обрисовал руками что-то нелепое, разъясняющее:       — Ночь дома не был, а потом к тебе соображать на двоих поехал.       — А, тогда со всем моим профессионализмом в делах Эроса и Геры могу сказать, что она уже собрала чемодан и приготовила сценарий к скандалу, но вот Амур говорит обратное, — прервался на обновление рюмок, — погундит и успокоится. Так выпьем за Купидона и его стрелы, — четвёртая стопка скатилась в желудок.       После Арсений себя перестал ощущать на значительное время. Вернулся в сознание лишь когда Сергей оправдывался перед потревоженной от богатырского сна Галиной:       — Галь, ну в самом деле. Не раф же на поносовым-кокосовом или миндальном пить. Мы не хипстеры, в отличие от тебя и Позова. И в какой-то степени Звягинцева.

***

Похожая на избитого в неравной стычке за обмякший сухарь, ощипанного хулиганами, кошками и особями посильнее, грязного и отёкшего воробья Аня встревоженно подбежала к двери, когда вусмерть пьяный Арсений завалился в квартиру, с громом кинул ключи на столик, зацепил шинель за крючок на вешалке и сверху намотал шарф, чуть не уронив конструкцию. Она придерживала полы халата ну груди и с тлеющим, пока ещё поискривающим обожанием рассматривала неуклюжую сцену.       Арсений ожидал увидеть что угодно, был готов к словесной взбучке и заготовил ряд аргументов, по которым отсутствовал дома почти двое суток. Что угодно, но только не такое пресмыкающееся, безмолвное повиновение, не это постыдное до мурашек пресмыкание.       Идиотка, у тебя мужа два дня дома не было. Он бухал где-то, трахался где и с кем попало, а у тебя нет и грамма самоуважения. Хоть бы спрятала свою рожу. Будто я, сука, божество. А я, наверное, так же на Антона смотрю.       Прошёл в ванную — Аня за ним. Умылся — Аня над душой. В комнату, разобрать диван — Аня полезла с помощью.       — Не мешайся. Я сам.       На кухню, покурить — Аня по пятам.       — Прекрати.       — Где ты был?       — Не видно? — хохотнул с улыбкой.       — Почему сразу не сказал? Зачем легенда с работой? Я бы и слова…       Жестом остановил, зажав сигарету губами.       — Так невозможно жить, — шёпотом продолжила, всё сильнее сжимая халат на груди.       Арсений открыл объятия, поманил к себе, и Аня доверчиво прильнула к его груди.       — Развод я тебе не дам, — глядя в потолок, на плафоны в виде цветов.       — А мне казалось…       — Казалось, Ань. Не забивай голову. И, да, по ночам не таскайся из дома: дурик завёлся, чикает каждого прохожего. Бессвязно…       Насупившись, Аня отпрянула неожиданно и побежала в ванную комнату: заметила Червя. Склизкого, пищащего, издыхающего и смердящего эякулятом и потом. Он, выброшенной на берег рыбой, бессильно прыгал по полу, бился подобием головы о деревянный пол, засаживал глубоко занозы. Недоразвитый монстр.       Арсений не двинулся с места, лишь скрипнул зубами недовольно.       Актриса.

***

В преддверии важной ступени в жизни — утверждении кандидатом филологических наук — Анна дневала и ночевала в святой святых её будущего, их счастливого плодовитого будущего с Арсением. Из кожи вон лезла, дабы закрасить юношескую порочность зрелой мудростью, однако выходила забавная история — Арсений не намеревался, совсем не пытался воспринимать её серьёзно, равной себе. Он продолжал новоизобретённым, изощрённым образом издеваться над дребезжащем терпением, топтаться вприпляску на подыхающей гордости и зло насмехаться над привычками.       Каким же красивым, интеллигентным и воспитанным он показался при первой встрече. Первое впечатление, столь лёгкое и трепетное, словно бабочка, было в такой степени сильным, что Аня весь вечер просидела красная и вспотевшая, едва могла есть и дышать. Внимательный слушатель с голубыми глазами, от которых ванильно захватывало дух, неловко спотыкался о зубы язык и смущённо бегали по сторонам глаза.       Как бы не влюбиться.       Он оказался человеком благородных, холерических порывов: всех спасти, всем помочь, себе — ничего, всё — людям, нации. Не безработный философ, с которым Аня встречалась в старшей школе, не маменькин сынок, с которым Аня жила на первом курсе, не разжиревший начальник нефтяной вышки, за которого Аня зачем-то вышла замуж в девятнадцать. Арсений был следователем, сотрудником Министерства Внутренних Дел, лейтенантом юстиции.       Как же не влюбиться?       Безотказным блюстителем закона, и эта его по-юношески наивная неспособность отказываться от принципов во благо людям играла дурную партию: Арсений хватался за все дела подряд, ища какое-то лишь ему нужное, заполнившее бы его потребность в пользе обществу, но каждый раз перегорал и пепельной пылью оседал на многие месяцы мертвецом за рабочим столом.       Как бы не пропасть.       По прошествии лет циклы жизнерадостности Арсения закрепились, и Аня даже начала вести дневник, в котором фиксировала даты и настроения Арсения. Чтобы предугадать его поведение, шутку, чтобы не обидеться, не разрушить брак жалким высказыванием.       Пропала.       — Вылезай, — Арсений заглушил автомобиль и засунул ключи в карман шинели с перчатками, хорошими, кожаными и с меховой подкладкой, которые Аня углядела в баснословно дорогом магазине, за последнюю пару которых долго ругалась с одной вредной старушкой, за дороговизну которых выслушивала упрёки Арсения.       Носит. При себе.       Открыл дверь в здание, пропустил, стряхнул с крапового берета снежок, отнял толстый талмуд литературы.       — Спасибо, — не услышал, потащился в библиотеку и вышел оттуда спустя несколько минут.       — В следующий раз проси Наумова носиться — он молодой, ему в самый раз.       Аня погладила его по щетинистой щеке.       — Ты тоже…       — Без этого, — но не пошевелился, только замер взглядом за её спиной.       Аня обернулась, однако кроме лаборанта никого не увидела — специально приехали посередине пары, чтобы не путаться со взбешёнными сессией студентами.        — Драсьте, — буркнул привычно лаборант, чья время к времени одичалая наружность пугала Аню, и скрылся за дверью учебной аудитории.       Арсений проводил парня молчаливым взором, коим ни разу не одаривал её. Искрящим маскулинно, скулящим возбуждённо и собственническим интимным.