Частное правосудие

— Добрый день. Антон, верно? Я бы хотел выкрасть тебя на часик, — поймал парня за локоть.       — Извините, это срочно?       — В пределах жизни, молодой человек. Я — Арсений Сергеевич, Вилена не припоминала добрым словом?       — А, — Антон вскинул голову, тонкие, чётко-очерченные верхние губы расстроенно дрогнули в нервном тике, — да-да, я очень рад, что Вы… Выделили время, скажем так.       — Нам бы тихое место. Не возражаешь, если буду записывать беседу на диктофон? Отлично.       К удивлению, самой безлюдной оказалась любимая кафедра «Истории России XIX — начала XX века».       Открытый вопрос: куда вечно деваются все профессора и им подобные сущности, ежели никогда не бывают на месте?       Антон закрыл дверь изнутри, сел за белый столик, обременённый лишь одним компьютером — вот, что значит у кафедры адекватный заведующий.       — До того, как ты начнёшь давать показания, дам совет: придерживайся конкретики, без лирических отступлений и желательно с точными данными.       Антон кивнул, сложил длинные, как бы пошло ни звучало, музыкальные пальцы в замок и принялся за рассказ. Без запинок, как, например, Антон, без эмоций, точно выучил на зубок текст к важному экзамену.       К концу мученического трактата, окрещённым Арсением про себя как «Слово о походах Володимира», ранее сложенная мозаика подтвердилась: схема Соболева была примитивно проста и стара, как будто перенесённая из революционного двадцатого века. Профессор прилюдно стыдил, занижал отметки, давал гневные отрицательные оценки и широкодушно приглашал непутёвых бедолаг на приватные консультации, где и совершал акт насилия в обмен на «отлично». Кроме того, Антон предоставил телефон со всеми переписками, фотографиями и видео.       — Что, и не разу не обманул? — убирая мобильный в специальный зип-пакетик.       Антон задумался, перебирая кончики листов из стопки чистой бумаги для принтера.       — Нет, — для убедительности качнул головой, — всегда выполнял то, что пообещал. Он хоть и педофил, но слово держит. Не держал бы, вся схема провалилась. И долгосрочных, если можно так выразиться, отношений не было бы.       Эй, мальчуган, неужто ты влюблён в него?       — Долгосрочных?       — Ну да. Некоторые до аспирантуры с ним сотрудничают. Вернее, отделываются лёгким образом, а он за них всю работу делает. Но в маге и выше расценки: не просто отсос или нюдсы, а ночи, да-да, ночи диких попыток поднять член старика, или анилингуса, или фистинга, или секса со всякими страшными на вид игрушками, или, знаете, бывают такие на удалённом управлении…       — Позволь тогда спросить: ты откуда в курсе о таких подробностях? Ты всего на третьем курсе.       Грустная, трогательная улыбка.       — Я же говорю: будущие магистры и аспиранты ничего не делают, приезжают на сюда только за тем, чтобы Владимира Владимировича найти и спросит, как ход их работы продвигается. Вы бы видели, как он мастерски выгораживает их на защите.       — При тебе?       — Я доверенное лицо. Нашли мы как-то с ним контакт быстро, — вновь замолк, провёл по лысой макушке, — он сказал, что я первый человек в его практике, который не стал разыгрывать драму и сразу разумно согласился на облегчённые условия учёбы.       — Откуда уверенность, что он ни разу не нарушал обещание?       — В противном случае Вы бы пришли раньше, — с той же выстраданной улыбкой.       — Значит, ты утверждаешь, что профессор всегда в активной форме участия во время секса, а потерпевший — пассивная…       — Не совсем, извините, перебью, Владимир Владимирович любит, когда его облизывают с ног до жопы.       — Угу, и обратного никогда не случалось? Например, оральные ласки от него.       — Нет, что Вы. Это не в его концепции.       — Есть обратные показания одного свидетеля.       — Это не показания, а говно на палочке. Можете не считать их правдивыми.       — Так, а кто ещё может оказаться жертвой?       — Кроме меня ещё псевдо-кандидат один, парень с пятого курса, ещё первак, магистр один и два с аспирантуры. Могу кого-то из «одноразовых» не знать.       А где Антон?       — Другие лаборанты?       — А зачем ему другие, когда свой есть? Тем более, что у нас все девочки. Только мы с Антоном потерялись в женском царстве.       — Ну, и?       — Антон не в его радаре: слишком он своенравный и погружённый в себя. Даже если он и предлагал что-то Антону, то тот отказался бы без раздумий.       — Хорошо Шастуна знаешь?       — Играли с ним в баскетбольной команде пару месяцев то ли на первом, то ли на втором курсе, — нахмурился, — в конце первого, да, фотка же до сих пор по кой-то хрен висит. Он на одни соревнования пришёл, просидел всю игру в запасных, поругался с тренером и с пацанами.       Всё обман. Тактическая игра. Кто врёт?       — Что ж, спасибо за беседу, Антон. К пятнице загляни в участок, ознакомишься с протоколом. Прихвати заодно вещдоки, если имеются.       На улице пахнуло дубовым морозом — Арсений подоткнул шарф и спрятал лицо в ворот шинели, закрываясь от режущего снегопада. Двинулся к машине, перебирая в памяти поведения Юрьева и Шастуна. Показания разнились, кто-то либо недоговаривал, либо скрывал, либо попросту выдумывал с целью выгородить Соболева или же, напротив, прибавить ему срок. Позорно в сложившейся ситуации было то, что Арсений хотел верить и верил только своему Антону, забывая про объективную оценку.       Решив, что Аню заберёт ближе к вечеру или вообще оставит на самостоятельное попечительство, он направился на фактическое место работы — вдобавок сегодня состоится допрос Вилены, холодной стервы, Владимировны, чьи словеса должны распутать сбившиеся в комья догадки.

***

Сотрудники носились бешеными индейками из угла в угол, из кабинета в кабинет, от одних специалистов до других, словно разверзлась внезапно тёмная пучина из аномального скачка преступности или вот-вот прибудет начальство начальства, а в участке полнейшая сумятица, за которую новогодних выходных лишат всех, благородно преподнеся общественности наказание под соусом отваги — кто-то же должен блюсти порядок в роковые каникулы — и долга перед государством. Однако этот высокоморальный долг, его тухлая импровизация в стенах прогнившей бюрократии и распоясанного чиновничества никому нисколько не привлекательны для слившихся с монотонной, тухлой работой сотрудников, чьи желания зачастую достигают лишь одного — смены начальства, да чтоб почеловечнее, похудее и похитрее.       С Арсением не поздоровался и непривычно обеспокоенный Позов, занятый заполнением и чтением каких-то очень важных бумажек, которые надо было подготовить ещё в прошлом месяце, но кто же делает работу в срок?       Подёрнутый звонким кофейным запахом Галинин кабинет шумно звенел вскипевшим чайником. Арсений постучал по косяку костяшкой, однако завлечённая в пылкую топь дум следователь не отреагировала.       — Товарищ Галина, не объясните ли Вы мне, что, собственно, приключается? — Арсений по-свойски прошёл к тумбе, отключил надоедающий чайник, вынул с нижней полки две кружки со сколотым от времени изображением существовавшего в восьмидесятые отеля и заварил крепкую жижу на двоих.       Галина, сегодня с причёской, уложенной манерно высоко и набок, как в журналах лощёных американских модниц, подняла голову из-за монитора и сразу же опустила её на руки, будто бы та вмиг налилась свинцом.       — Мужчина пришёл с заявлением о пропаже. Он из оцепленного района.       Арсений поставил кружку перед Галиной, уселся, вальяжно закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку, на стул для посетителей:       — И что это значит, Галь?       — Что-то мы делаем не так, товарищ следователь. Хотя всех на въезде и выезде проверяем. Ну, кроме наших. Хотя с этой пропажей надо и наших начать досматривать и просить делать более подробный отчёт о смене: вдруг этот Маммон среди полицейских?       — Нет, Галина, совсем не так. Это означает, что убийца точно где-то там, в районе, в мышеловке. Ему не выйти, а долго прятать свои мрачные увлечения он не сможет, поскольку легавые уже чуть ли не все жители. Закрытый город, одним словом.       Галина согласно покивала, заглянула задумчиво в кофе, рассматривая своё усталое отражение.       — Это из-за пропажи все так бегают как на волчьем ходу?       — В том числе. Я прогнала заново через базу наш портрет. Собирается группа по адресам ранее осуждённых по подобным преступлениям. А, и надо как-то на местные группировки криминальные выйти, вот, ищут свободных оперов. Перед Новым Годом всегда запара… Мне бы тоже в местную психбольницу смотаться с проверкой. Твои версии как?       — Мои версии, товарищ Галина, заканчиваются на допросе Вэ Вэ, — взглянул на миленькие часики на столе между органайзерами и подставкой для канцелярии, — я после обеда в дурку поеду, а ты уж найди, чем поприличнее заняться. Допросы родственников ещё раз почитай. Или по бездомным и прочим маргиналам пройдись.       — Благодарю, товарищ следователь. А Ваше ничего что-то на часики частенько поглядывает. Ждёте кого?       — Так, говорю же, Соболева припрётся. Эта особа профессионально играет не только на флейте, но и на нервах. Ума не приложу, как вытерплю с холодной стервой час.       — Блондиночка такая, да? Наслышана-наслышана, она даже Макар Борисыча до ручки довела, — отхлебнула наконец кофе, — безобидная, но истеричная. Показалось, что мужиков ненавидит.       — А потому что нормального не видела. У неё ж папка-педофил-гомосексуалист да жаних полудурковатый.       — Бедняга, — усмехнулась в кружку.       — Прям опоздать назло что ли?.. Определённо. Галь, ты на обед куда собираешься? Я с тобой. О, и Матвиенко прихватим.

***

— Возмутительно! Вопиюще! Я буду писать… — с бешеными глазами резво вскочила интеллигентка-пиявка.       — Очень замечательно, Вилена Владимировна, но я бы вместо бланка с жалобой предложил Вам пройти в допросную. Или можем перенести на другой день, — ковыряясь языком в зубах после обеда, прошёл к турникетам.       — Ох, знаете, ощущение, что мне это надо, а не Вам. Это же мне дадут повышение. Это же не я на собственного отца доношу, — пробормотала.       — Дим, пропусти, — постучал тыльной стороной ладони по плечу уснувшего охранника.       — Что у Вас тут за работники такие: одни спят, другие на работу вовремя не являются.       Арсений стиснул зубы, в коей-то мере довольно, ибо удалось чрезмерно вспыльчивую особь довести до белого каления.       Хотя бы в отместку за себя. И уж во вторую очередь за Звягинцева. Ага. Я ж альтруист. Аутист, ты, Арс, с оными рассуждениями.       Отпер дверь допросной, включил свет, зашёл, а за ним — переслащённый, бабушкинский запашок заварного крема.       Так и хочется блевать.       — И не пропустите девушку?       — Здесь разве есть девушка? — огляделся, якобы ища, — я вижу только свидетеля. Прошу, присаживайтесь.       Вилена, холодная стерва, Владимировна, пуритански облачённая по писку последней моды шестидесятых годов прошлого века, недовольно устроилась напротив Арсения и поджала пухлые губы.       Вполне симпатичная мордашка. Эх, бедный-бедный Наумов, который повёлся на красоту девичьего тела.       — ФИО, сколько полных лет? — на выдохе.       — Соболева Вилена Владимировна. Полных двадцать лет.       — Когда, где и при каких условиях Вы стали свидетелем акта сексуального насилия Соболевым Владимиром Владимировичем?       — Двадцать пятого сентября в седьмом часу у меня была спланирована встреча с Антоном. Юрьевым. Мы хотели съездить в питомник, куда недавно завезли редкие луковицы чёрных ирисов. Я приехала чуть ранее оговоренного времени, поскольку стоял погожий день и время на дорогу ушло менее обыкновенного. Сначала издалека услышала странные звуки, исходящие прямиком из-за двери кафедры. Приблизившись, я увидела характерную картину… — замолкла. Смущённо.       Даже покраснела сучка.       — Какую? — чуть меньше издёвки в голосе.       — Отвратительную. Как двое мужчин страстно предаются любви на столе.       — Что именно Вы застали?       Вилена, холодная стерва, Владимировна раздражённо прошипела:       — Если Вам так угодно знать: безудержный анальный секс между Соболевым Владимиром Владимировичем и Юрьевым Антоном Борисовичем.       — Угодно не мне, голубушка, а следствию. Но пока Вы не наговорили ничего такого, что бы сигнализировало о насилии.       — Половой акт был без желания Антона.       — Это он Вам сказал? — смешок.       — Послушайте, я знаю Антона три года и точно могу сказать, что он натура скромная и легко ранимая. Он бы не стал заниматься непотребствами на работе. Тем паче, с дедом.       — В тихом омуте труп плавает, — лишённо эмоций.       — Думаете я лгу? Каков мне прок от того, что мой отец сядет в тюрьму?       — Вилена Владимировна, у меня уже есть показания свидетелей. Кроме того, отправлены на экспертизу видео и фотоматериалы, которые подтвердят незаконную деятельность обвиняемого. У меня нет оснований Вам не верить. Вернёмся к делу: так, как Вы проникли в охраняемое здание?       — Меня знают в лицо как дочь профессора. Более того, я не раз помогала кафедре по мелким вопросам.       — Каким именно?       — Ничего особенного: встретить курьера, сходить в магазин за водой для диссовета, купить букет для поздравления с днём рождения и прочее.       — У Вашего отца одна жертва или несколько?       — Я точно не знаю, но предполагаю, что больше одной. С самого детства к нам в дом ходят молодые парни, которым отец помогает с кандидатскими, диссертациями и так далее.       — Позвольте, диссертации — это уже не молодые, а зрелые.       — Для него что сорок, что тридцать, что двадцать. Одинаково далеко.       — Тогда как там оказался студент третьего курса?       — У него глаз намётан на нацеленных на научную сферу. Все, с кем я его ненароком заставала, причём и при приличной беседе, впоследствии добавились успеха в сфере исторических наук или же наук, с ними связанных.       Сука.